Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942–1943, стр. 32

Чтобы дать передышку мулам, мы устроили привал в солнечном ущелье Пшиша. Река здесь широкой дугой поворачивает на восток, огибая горный массив, а шоссе Майкоп – Туапсе, в свою очередь, уходит на северо-запад, пересекая Елисаветпольский перевал. Ведущая в Туапсе железная дорога следует здесь, в виде исключения, не вдоль шоссе, но вдоль течения Пшиша. Во время привала нас догнал офицер по особым поручениям дивизии, который наряду с тактическими распоряжениями привез также приказ о производстве майора Нобиса в подполковники. Нобис пробыл майором едва четыре месяца. С его производством становилось более нормальным и мое подчиненное ему положение, поскольку теперь Нобис не был, как до этого, равным мне по званию (будучи значительно моложе).

Ночь застигла нас еще в ущелье Пшиша. Но от Шаумяна нас отделяла горная гряда шириной не более трех километров. Там, наверху, мы расположили два батальона в качестве охранения. Остальные же встали лагерем у подножия гор, где заняли огневые позиции и мои батареи. Когда рано утром мы с Нобисом поднялись наверх, то нашим глазам предстала следующая диспозиция.

Северная окраина Шаумяна была занята одним из наших батальонов. Слева от нее, на высотах восточнее и юго-восточнее города, располагался сначала батальон горных стрелков, а затем снова один из наших егерских батальонов. Такое расположение образовывало клин, который с востока был направлен в спину противнику. Севернее нас по Елисаветпольскому перевалу пролегла основная линия обороны русских, которым теперь нужно было сражаться на два фронта: на севере против основных германских сил и на юге – против нас. В любом случае нам приходилось не только действовать против основной линии обороны русских на севере, которые едва могли ее удерживать да время от времени делать попытки прорваться через Шаумян, но и сражаться против новых сил противника, которые подходили с запада-северо-запада и которым мы преграждали дорогу. Кроме того, с юга по нам наносили удары сильные резервы русских, старавшиеся освободить дорогу для отступления их еще находящихся впереди частей. Таким образом, мы были вынуждены обороняться с трех сторон.

– Думали взять врага в котел, а в результате сами оказались в котле, – сказал я Нобису.

К тому же высокогорный батальон горных стрелков уже получил приказ отойти для выполнения другой задачи. Нобис и я направились на занятый им участок, чтобы командовать отходом. В одном ущелье мы встретили командира батальона майора Райзингера с его штабом. Он оказался, как и Нобис, бывшим австрийским офицером. Признаться, я был изрядно удивлен, увидев в качестве командира этого отборного горного подразделения солдат, которые сами присвоили себе звание выдающихся альпинистов, столь дородного господина. Тогда я еще не мог знать, что нам позднее придется целый год сражаться в горах Хорватии и что мне представятся неограниченные возможности убедиться в исключительных способностях бойцов этого подразделения.

В этом ущелье только Нобис и я оборудовали наши собственные командные пункты. Лучшее местоположение для них вряд ли можно было выбрать: в центре нашего участка фронта, непосредственно за главной линией обороны, с расположенными совсем неподалеку отличными наблюдательными пунктами, с непросматривающимися маршрутами наступления и – как мы думали – с замечательными укрытиями при обстреле. В последнем обстоятельстве мы, во всяком случае, ошибались. Поскольку направление ущелья совпадало с направлением траектории снарядов русской артиллерии, которая имела возможность простреливать его на всем протяжении, что происходило достаточно часто, то у меня сложилось впечатление, что неприятель получил данные о расположении германского командного пункта. Шпионаж для русских при имеющихся обстоятельствах не представлял никакого труда, поскольку наш тыл, где были собраны все «хиви», никем не охранялся и любому шпиону проникнуть туда не составляло никакого труда. Или же сами «хиви» могли перебежать обратно к русским и рассказать им все, что они знали. В имеющихся обстоятельствах вражеские дозоры также могли подойти с севера непосредственно к нашему каньону. У нас просто не было достаточно солдат, чтобы выставить охранение со всех сторон. (В описываемый период (середина октября) наступавшие немцы и их союзники (например, 1-я словацкая моторизованная дивизия) имели на туапсинском направлении превосходство в живой силе и технике. Только к концу октября соотношение сил и средств стало меняться в пользу советских войск. – Ред.) Поэтому нельзя было исключить того обстоятельства, что имевшиеся у врага разведданные послужили их хорошо управляемому артиллерийскому огню, причинявшего нам значительные потери. От взрыва одного снаряда погибало не менее пяти человек.

«Сталинский орга́н»

Именно здесь я в первый раз познакомился со «сталинским органом». Во время нашего продвижения вперед я увидел подобное устройство лежащим на обочине дороги. Оно представляло собой не что иное, как грузовой автомобиль с подъемной стойкой, напоминавшей больше всего стеллаж для вина. Однако это примитивное устройство могло за один пуск выстрелить тридцать шесть ракетных снарядов.

Один такой удар и обрушился совершенно неожиданно на наше ущелье. Каждый находившийся в ущелье человек инстинктивно бросился на землю, буквально вжимаясь в нее и стараясь сделаться как можно более плоским. В течение четверти минуты, за которую стены ущелья многократно отразили эхо тридцати шести разрывов – испытание на прочность для барабанных перепонок, – разразился сценарий конца света. Когда все завершилось, я не мог понять, жив ли еще. Подняв голову, я увидел, что и другие, лежащие вокруг меня, также подняли головы. Я встал на ноги, и моему примеру последовали все остальные, все были живы, никто не был даже ранен.

– Кажется, эта штука не такая буйная, как представляется, – заметил Герд Мейер.

– Но моральное воздействие неслыханно! – процитировал я остроту времен Первой мировой войны.

Когда получасом позже второй залп нанес столь же малый урон, как и первый, моральное воздействие сошло на нет. Тонкостенные реактивные снаряды разрывались по большей части лишь на незначительное число осколков. Последние разлетались с ужасным воем и треском, но такого осколочного действия, как у артиллерийских или минометных боеприпасов, совершенно не наблюдалось. В тот день «сталинский орга́н» обстреливал нас еще несколько раз, но один-единственный раз он убил восемь вьючных мулов и ранил нескольких человек, когда его залп пришелся во время выгрузки продовольственного снабжения. (Очевидно, эффективность гвардейских реактивных минометов была снижена из-за условий местности. В обычных же условиях равнинной местности немцы несли от их залпов большие потери. Многие из оставшихся в живых (о чем свидетельствуют фронтовики) сходили с ума. – Ред.)

Наш опыт общения со «сталинским органом» подтолкнул меня к устройству глупой шутки. Мое успешное общение с передовыми артиллерийскими наблюдателями на Звездной горе стало широко известно, так что все имеющиеся на нашем участке фронта наблюдатели, в том числе и из армейской артиллерии, получили приказ доложиться мне на предмет получения инструктажа. Такой приказ получил и лейтенант армейской артиллерии, в отношении которого мы, старые фронтовики, сразу же поняли, что он в определенном смысле новичок на переднем крае. Когда я ему давал пояснения по артиллерийскому огневому планшету, то услышал еще издали, что в нашу сторону несется уже проверенный на глупость реактивный снаряд.

– Только что по нам открыл огонь «сталинский орга́н», – сказал я. – Но его снаряды летят довольно долго. Мы еще успеем поговорить. Итак, смотрите сюда: прицел двести семь. Это особенно важно…

Я заметил, что лейтенант совершенно не слушает моих объяснений, но прилагает видимые усилия для того, чтобы сохранить самообладание. Лишь в последний момент я крикнул: «Ложись!»

Когда мы снова поднялись на ноги, я сказал все еще не пришедшему в себя ошеломленному лейтенанту: