Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942–1943, стр. 20

– Насколько я могу их понять, это какие-то горные пастухи.

– Совершенная ерунда! Где же тогда их стада? Да и в таком дремучем лесу просто нет пастбищ.

Никто из нас не мог понять, что они собой представляют, до тех пор, пока они не попытались схватить за горло русских, подошедших к нам по нашим следам. Тогда мы узнали, что эти горные племена (последние представители выселенных в 1858–1864 гг., когда горцы на Западном Кавказе были окончательно разгромлены, в Турцию или гораздо меньше на равнину близ Кубани. – Ред.) недружественны к русским и с давних времен враждуют с ними. Это противостояние продолжается еще с царских времен. Покорение кавказских народностей было завершено только с 1859 по 1864 год. И когда теперь я смотрел на две эти высокорослые фигуры, в выражениях их лиц я вспоминал все то, что мне приходилось читать в детстве о кровопролитных войнах, в которых мой двоюродный дед принимал участие в качестве русского офицера-драгуна.

И вот, словно посредством неких таинственных флюидов, мы испытали доверие к обоим этим странным людям. На их закаменевших, серьезных лицах нельзя было прочитать ни одной мысли. Тем не менее они словно бы говорили: мы хозяева этих гор, вы здесь пришельцы; но ваши цели есть также наши цели…

Когда уже начало темнеть, мы подошли к горному гребню и перевалили через перевал на высоте 1478 метров. Капитан Лангензее и обер-лейтенант Герд Мейер ускоренным шагом ушли вперед с небольшими группами, чтобы найти и оборудовать место привала. Таким образом, через некоторое время нас встретил проводник и, несмотря на полную темноту, проводил к месту привала, где все уже было готово. Мы устроились на как будто специально для этого приготовленном плато рядом с перевалом под защитой гребня хребта. Вековые деревья простирали над нами свои мощные кроны, в то время как угнетенный подлесок достигал роста взрослого человека, а лесная почва была устлана толстым слоем прошлогодних листьев. Ноги ступали по нему как по толстому ковру. Разумеется, разводить костер для готовки мы не стали. Пришлось есть всухомятку холодную пищу, но она показалась нам совершенной. К сожалению, здесь наверху не было воды, чтобы приготовить кофе, а пить холодный кофе на воде из фляг никому не хотелось. Решив последовать примеру наших мулов, которые вполне могли обходиться без воды в течение целых суток, мы устроились на ночь.

Когда нас на следующее утро разбудили часовые, то прежде всего нам на память пришли слова из одного из рассказов о Мюнхгаузене: «До чего же сладко спится в наших дежурных касках!» Проведя ночь в летних палатках, каждый из нас чувствовал себя особенно свежим и полным сил. Наше хорошее настроение было слегка испорчено, когда мы обнаружили, что в течение ночи наши находившиеся вне палаток рюкзаки несколько полегчали. И лишь мой адъютант смотрел на события философски:

– Да не смотрите вы так мрачно на все это, примите позицию старых фронтовых свиней: это сделал не кто-то из нас, стало быть, это работа конкурентов. Считайте, что эти ребята заполучили то, что им так не хватало. И они это недостающее просто «организовали». Такие уж здесь обычаи.

У меня лично пропала моя старая горная шапка, которую я узнал бы из тысяч подобных. Нитман уступил мне свою шапку, поскольку считал, что военный врач может обойтись чем попало, тогда как командир всегда должен быть в форме.

Поскольку на земле не росло никакой зелени, наши солдаты взобрались на деревья, чтобы наломать зеленых ветвей с листьями для пропитания наших мулов. Через некоторое время с вышины раздалась довольно гармонично исполняемая песня «Матросы на высоких мачтах». Ее исполнитель не обратил никакого внимания на наши протесты. Когда он спустился на землю, я сразу же оценил его исполнительское искусство в три дня нарядов вне очереди. Проштрафившийся оказался весьма прилежным обер-ефрейтором, который тут же предстал перед унтер-офицером за назначением нарядов.

К сожалению, наших мулов не удалось удержать от громких выражений протеста даже под угрозой внеочередных нарядов. Они аккуратно выстроились в линию, но, как только один из них услышал, что в его чаше плещется причитающийся ему утренний питьевой паек, ему тут же пришло в голову, что порция ему маловата. Он открыто выразил свой протест раздирающей уши какофонией. Прошлось срочно удовлетворять и всех его коллег, так что в течение четверти часа лесные окрестности оглашались тирольским пением с переливами в исполнении наших четвероногих друзей. Далекие горы подхватили это переливчатое эхо.

– Теперь про нас не знает только ленивый, – сказал я и направился в палатку капитана Лангензее, чтобы обсудить с ним сложившуюся ситуацию.

Спешно назад

Оказалось, что мы углубились на двенадцать километров в тыл за главной линией обороны русских, которая проходила поперек маршрута наступления нашей дивизии. Дорога, проходящая через перевал, была здесь единственной связью русских с их тыловыми частями, а в случае поражения – единственным путем к отступлению. По этой свободной коммуникации противник должен был сообщаться с остальными частями, и именно здесь мы решили организовать засаду на него. Уже самым ранним утром офицерский дозор егерей был отправлен для рекогносцировки местности в районе нашего вероятного боя с врагом. Я со своей стороны выделил им в помощь обер-лейтенанта Герда Мейера, одного обер-вахмистра и двух солдат, которые получили задание определить огневые позиции, с которых орудия во время отступления противника могли вести наиболее действенный обстрел. Этот разведывательный дозор пока еще не вернулся. Также посланный предыдущим днем в ущелье реки Цице для обеспечения флангового боевого охранения егерский взвод, с которым вместе пошел командир 1-й батареи, пока еще не пробился к нам. Наши попытки связаться с ним по рации также остались безрезультатными. По радиосообщениям из дивизии с началом светового дня наступление развивалось, однако, принимая во внимание неожиданно сильное сопротивление врага, говорить о захвате вражеских позиций пока еще не приходилось. Нам же не оставалось ничего другого, как только ожидать новых приказов.

– Было бы куда лучше, если бы могли выступить одновременно, – заметил Лангензее. – Если мы ничего не предпримем, то скоро сами будем атакованы. Я уже велел свернуть палатки и отдал приказ ротам занять боевые позиции.

– А я велел оседлать вьючными седлами караван мулов. После этого погрузка на них пойдет куда быстрее.

Неслыханное напряжение воцарилось в нашем лагере. Нас угнетало понимание того, что это предприятие, начавшееся как легкая прогулка под пение птиц, легко может закончиться катастрофой. Военные успехи последних месяцев явно сделали нас излишне самоуверенными. Мы недооценивали русских, ошибочно предполагали их сопротивление сломленным. Теперь они стояли здесь, вполне готовые отразить наступление нашей дивизии, которая до этого могла достать самого дьявола из ада. Но если удар нашей дивизии и в самом деле был подготовлен неверно, это значит, что мы стояли здесь на уже потерянных позициях, как сказал мой адъютант, еще переживая наши «прыжки в высоту».

Вскоре после 14.00 мы получили по радио приказ немедленно возвращаться, поскольку удар дивизии оказался неудачным.

Нашего разведывательного дозора по-прежнему не было. Да и его уже можно было не ждать, поскольку мы все слышали несколько отдельных выстрелов. Из этого следовало, что и враг уже достаточно близок. Я отдал распоряжение немедленно грузить орудия и готовить колонну вьючных животных к выступлению. Когда я снова подошел к Лангензее, чтобы сообщить ему о готовности выступления, мы заметили расположенные вокруг нас полукольцом огневые точки пулеметчиков и снайперов. Неприятель был уже здесь и пытался взять нас в окружение. Однако дорога к перевалу была еще свободна. Лангензее, не потеряв спокойствия, мгновенно оценил обстановку:

– Пожалуйста, господин майор, со всеми вьючными животными грузитесь и непременно сегодня к вечеру уходите к форту II. Я попытаюсь здесь еще какое-то время удерживать позиции, чтобы прикрыть ваш отход и дождаться разведгруппу.