Доводы рассудка, стр. 31

ГЛАВА XVII

Покуда сэр Уолтер и Элизабет со всевозможным усердием делали карьеру на Лаура-плейс, Энн возобновила знакомство совсем иного рода. Навестив старую свою учительницу, от нее она узнала, что в Бате сейчас живет однокашница Энн, которая имеет двойное право на ее участие – по прежней своей доброте и нынешним своим бедам. Мисс Хамильтон (а теперь миссис Смит) выказывала Энн доброту тогда, когда она всего более в ней нуждалась. Энн поступила в школу несчастная, горюя о нежно любимой матери, скучая по дому, и страдала, как только может страдать четырнадцатилетняя девочка с чувствительной душою; и мисс Хамильтон, тремя годами ее старше, задержавшаяся в школе оттого, что у нее не было близких родственников и своего крова, старалась облегчить ее участь, утешала как умела, и Энн не могла ей этого забыть.

Скоро мисс Хамильтон покинула школу, вышла замуж, говорили, вышла за богатого, и дальше Энн потеряла ее из виду, покуда из рассказа учительницы нынешняя ее судьба не открылась гораздо подробнее и в совсем ином свете.

Она была вдова, и вдова бедная. Муж был расточителен; и скончавшись два года тому назад, оставил дела свои совершенно расстроенными. Миссис Смит пришлось столкнуться с трудностями всякого рода, и в довершение несчастий ее поразил злой ревматизм, у нее отнялись ноги и теперь она была калека. Потому-то она и приехала в Бат, сняла жилье подле горячих источников, жила как нельзя более скромно, обходилась без прислуги и, разумеется, почти без всякого общества.

Общая знакомая уверяла, что миссис Смит будет счастлива видеть мисс. Эллиот, и Энн без промедления к ней отправилась. Дома она не упомянула о своих намерениях. Там бы ее не поняли. Она поделилась только с леди Рассел, и та сердечно посочувствовала ей и с готовностью доставила к жилью миссис Смит на Уэстгейт Билдингс.

Визит был нанесен, знакомство восстановлено, в обеих с новой силой возродился былой интерес. В первые минут десять не обошлось без неловкости. Прошедшие двенадцать лет изменили обеих. За двенадцать лет Энн из цветущей пятнадцатилетней девчушки, молчаливой и угловатой, стала женщиной двадцати семи лет, прелестной, хоть никак не цветущей, умеющей властвовать собой, тихой и ровной в обращении; и за те же двенадцать лет хорошенькая мисс Хамильтон, пышущая здоровьем и спокойно снисходившая к младшей подруге, стала бедной увечной вдовой и принимала визит бывшей своей подопечной как благодеяние; вся неловкость, однако, быстро прошла и сменилась живыми воспоминаниями о добрых прежних днях и былых пристрастиях.

Энн встретила в миссис Смит здравый смысл и приветливость, на какие ей и хотелось надеяться, и разговорчивость и веселость, каких она вовсе не ожидала. Ни рассеяния прежней беззаботной жизни – а она очень много вращалась в свете, – ни нынешние лишения, ни горе, ни болезнь не замутили ума ее и не иссушили сердца.

Уже во время второй их встречи она совсем разоткровенничалась, и Энн только диву давалась. Энн и вообразить не могла положения более безотрадного, чем у миссис Смит. Она горячо любила мужа – она его похоронила. Она привыкла к достатку – она его лишилась. У нее не было ни ребенка, который бы ее связывал с жизнью и счастьем, ни родственников, которые помогли бы уладить расстроенные дела, ни здоровья, которое давало бы силы сносить остальное. Все помещение ее состояло из одной шумной и одной темной комнатенки, и она не могла даже перейти из одной в другую без посторонней помощи, которую оказывала ей единственная на весь дом служанка, а на улицу выбиралась она лишь тогда, когда ее возили к горячим источникам. И вот, вопреки всему, редкие минуты унылой тоски чередовались у нее с часами деятельной радости. Как могло это быть? Энн присматривалась к ней, наблюдала, размышляла и пришла к заключению, что одного только мужества и покорности судьбе здесь бы недостало. Смиренный дух мог придавать терпения, сильная воля придала бы стойкости, но было и что-то другое; помогала та гибкость, та готовность утешиться, та способность забывать о печальном ради веселого и находить занятия, отвлекаясь от себя, которая была в самой ее природе. Бесценный дар небес; и в друге своем Энн видела пример тому, как всякая скудость восполняется милосердным попечением.

Было время, рассказывала миссис Смит, когда она едва не отчаялась. Теперь-то она себя уж не считает немощной. А что было, когда она впервые явилась в Бат! Вот когда она в самом деле хлебнула горя; дорогой простудилась и, не успела приехать, оказалась прикованной к постели, страдая от жестокой и неотступной боли; и притом среди чужих людей, когда ей позарез нужна была сиделка, а средства не позволяли ни единой лишней траты. Однако вот ведь она выжила, и, должна сказать, эти перипетии пошли ей на пользу. Какое утешение знать, что ты в надежных руках! Она многого понавидалась на свете и не ждала, чтобы ее всюду принимали с распростертыми объятиями, но болезнь ее показала, что хозяйка дорожит своей репутацией и не обидит ее; а уж как посчастливилось ей с сиделкой! Это сестра хозяйки, сиделка по ремеслу, и она жила у сестры, когда была свободна, и как она ей помогла! "Мало того, – сказала миссис Смит, – что она меня выходила, она оказалась вдобавок незаменимой знакомой. Едва я снова стала шевелить руками, она выучила меня вязать, а это так развлекает; и она же меня надоумила делать подушечки для иголок, салфеточки и мешочки, которыми вечно я занята и которые доставляют мне средства помогать нескольким очень бедным семьям по соседству. Знакомство у нее самое широкое, и все люди с деньгами, и она распространяет среди своих подопечных мои изделия. О, она умеет выбрать минутку. Сердце у тебя открыто, если ты только что избавился от непереносимой боли или вновь наслаждаешься здоровьем, и уж няня Рук знает, как тут подступиться. Умница, на редкость сметливая женщина. Вот кто понимает природу человеческую, здравого смысла и зоркости у нее столько, что многие из тех, кто похваляются отменной образованностью, могли бы ей только позавидовать. Назовите это сплетнями, если угодно, но, когда няне Рук выпадает часок досуга и она может мне его посвятить, у нее всегда найдется что порассказать забавного и назидательного про род людской. Приятно ведь послушать о том, что происходит на свете, узнать о разных глупостях и пустяках, которыми заняты ближние. Когда живешь одна-одинешенька, знаете ли, научаешься ценить и такой разговор.

Энн вовсе не хотелось портить ей удовольствие, и она сказала:

– Разумеется. У женщин такого рода большой жизненный опыт, и, если они умны, их интересно послушать. В каком только свете не раскрывается им природа человеческая! И не одни лишь слабости ее знают они наизусть; ибо нередко они ее наблюдают в обстоятельствах самых трогательных и поучительных. Примеры пылкой, бескорыстной, самоотреченной любви, героизма, стойкости и терпения проходят перед их глазами; они свидетели борений и жертв, какие более всего нас облагораживают. Комната больного может заменить собою целые томы.

– Да, – согласилась миссис Смит, впрочем, не очень уверенно, – вы, пожалуй, правы, хотя уроки эти, боюсь, не столь возвышенны, как вы себе представляете. Случается, что природа человеческая делается прекрасной от страданий; но, вообще говоря, в комнате больного скорее увидишь слабость, а не величие. Себялюбие и нетерпенье встретишь там куда чаще, чем великодушие и стойкость. Как мало на свете дружбы истинной! И к несчастью (тут голос ее дрогнул), многие забывают о самом важном, пока не сделается слишком поздно!

Энн понимала, какой ценою куплены эти мысли. Муж вел себя не так, как должно, заставя жену свою вращаться среди людей, которые и побудили ее думать о человечестве хуже, надеялась Энн, чем оно того заслуживало. Миссис Смит, однако, недолго предавалась унынию; почти тотчас она его отогнала и прибавила уже совсем другим тоном:

– Боюсь, что в ближайшее время миссис Рук мало сумеет мне сообщить забавного. Она сейчас ухаживает за миссис Уоллис на Мальборо Билдингс; надо думать, хорошенькой, пустой, избалованной светской дамой; и сможет порассказать, верно, только о нарядах да о кружевах. Однако из миссис Уоллис я тоже надеюсь извлечь прок. Денег у нее куры не клюют, и я рассчитываю сбыть ей кой-какие дорогие вещицы.