Золотая лихорадка (др. изд.), стр. 70
Сукнов оставался охотно. Он знал, что на прииске много крестьян-переселенцев, и ему не хотелось участвовать в их разгоне.
Подле утеса заночевали. Утром лодки пошли вверх по реке.
Неподалеку от Гаврюшкиного караула вперед отправилась угда с полицейским урядником, Ибалкой и пятью солдатами. Жеребцов стоял в ней на корме с шестом.
Гаврюшка вышел из травы.
– Стой! – прицелился в него урядник Попов.
– Беги бегом! – весело крикнул Ибалка и вынул револьвер.
– Здорово, Никита! – сказал Гаврюшка.
– Здравствуешь! – мрачно ответил Жеребцов.
Подошла вторая лодка с Телятевым.
– Проведешь нас дальше! – велел окружной Гаврюшке.
– С полным удовольствием! – гаркнул Гаврюшка. – Здрав желаю, ваше высокордие!
На прииске работа шла как обычно и слышался дружный стук и грохот, когда по берегу пришел посланный от Гаврюшки, его товарищ татарин Малай, и сказал, что прибыла полиция.
– Да вот они, братцы! – вдруг с отчаянием крикнул чей-то голос.
Из-за утеса вышли лодки. На носу передней солдаты в белых рубашках и в белых фуражках с красными околышами сидели с ружьями.
– Глядите, как на празднике! – сказал Илья. Он бросил кайлу и с облегчением вздохнул.
«Неужели все? И можно будет уехать домой?» Двое схваченных по дороге старателей толкались в солдатской лодке шестами. На другой лодке толкались сами солдаты и двое гиляков.
– Шабаш, братцы!
Множество народу высыпало из штолен и колодцев на берег, на бугры и холмы и на поваленные деревья. С любопытством и страхом смотрели на подходивший отряд.
Илья пошел к берегу веселый, словно к нему ехали гости. Многие старатели еще мыли, они разгибались, не оставляя своих бутар, и глядели из-под ладоней на лодки долгим, тоскливым взглядом.
– Так вот она, таежная республика! Амурская Калифорния и Эльдорадо! – сказал Оломов, оглядывая ряды балаганов, бутарки, шалаши, колодцы, черные входы в штольни, весь этот мирок, тесный, набитый мужиками, перемазанный глиной и золотоносным песком, лязгающий лопатами.
– Вон и скот у них, и кони. По-хозяйски все заведено! Вон и амбары, склады на той стороне! Да чье же это, господа?
Полицейские офицеры и поручик в белых кителях сошли на берег.
Никите стало жаль штрека. Хороший был ход! Какое крепление поставлено! Как на шахте! Сам же он со своей артелью вел этот ход и хотел поставить тут локомобиль для откачки воды. А пока качали бадьей и ведрами. Сколько силы зря ушло! Никита посетовал, что в простоте души и со страха перед полицейскими начальниками, которые все время были около него, он и привел-то их прямо на свой участок.
Напротив стояли товарищи, смотрели на Никиту, как на мученика, и ему становилось все совестней.
По берегу, шагая крупно, шел в болотных сапогах Оломов. Мужики стали снимать свои картузы, шапки и американские шляпы. Другие стояли не шелохнувшись.
– Ну? – подходя к толпе, спросил он. – Кто старшой у вас?
Толпа молчала.
– Есть же у вас артельный староста?
– Тут много разного народа, мы не знаем…
– Где же ваша выборная власть? – спросил Телятев.
Все почувствовали, что этот что-то знает.
– Нет такой! – живо ответил молодой парень.
– А где Силин?
– И его нет!
– Откуда же ты это знаешь? Ты всех по фамилии разве знаешь на прииске?
Парень смутился и спрятался в толпе.
Мастер просовывал между рослых мужиков свою маленькую голову, ему хотелось вступить в разговор, он дрожал от нетерпения и от многих мыслей, приходивших в голову. Но боялся. Жена велела ему молчать.
Старатели на отдаленных участках оставляли работы, и густые толпы их стекались к поляне. Послышался душераздирающий крик многих людей, женский визг, вся толпа пришла в движение. Видно было, как часть толпы вдруг полегла. Опять начался крик, потом раздался хохот.
Телятев со страхом оглянулся. Поручик живо выстроил свой отряд. Сорок человек солдат встали в две шеренги. Пехотный поручик щурился, испуганно глядя на сбившуюся толпу.
– Вы не беспокойтесь, – молвил Никита, видя, что поручик чуть ли не собрался стрелять. – Это штрек обвалился и люди под землю посыпались. Их сейчас оттуда подымут, и все установится.
Сзади раздался новый вопль. Береза треснула и повалилась вместе со своими зрителями, которые забрались в ее ветви и теперь запрыгали с нее, как голуби.
Все это было так страшно и необычайно. Поручик отдал команду, и ряд солдат проредел и превратился в двойную цепь. Ружья теперь взяты были наперевес.
Из толпы кто-то со страха запустил камнем.
– Какие-то жуткие, трагикомические происшествия, – сказал поручик, немного придя в себя.
– Нет, это они нарочно! – сказал озабоченный Оломов. Он был как в лихорадке, раздумывая, дать бы залп! Камень запущен, повод есть. Но все хуже в тысячу раз, чем предполагали. Сколько их тут, кто знает! Что будет, если вся эта орава начнет ответную пальбу? Известно: «Страшен русский бунт!» Тревожить их было опасно. У многих за плечами ружья. И эта была не вражеская армия, это свои, подданные империи, нельзя было приказать тут разоружиться, как военнопленным. Но и в грязь лицом не ударить и не переборщить! С какими трудами населяли здесь людей и берегли их. Не стрелять же по ним!
Из-за острова вышли еще две лодки с полицейскими. Подходила подмога. «Но что значит тут горсть солдат и полицейских!» – думал Оломов. На озере осталась халка и там полувзвод с унтер-офицером Сукновым. Оломов решил, что выхватывать виновных придется осторожно и не сразу. Надо действовать хитростью.
– Если совести у них нет, пусть стреляют! – кричал, обращаясь к толпе, сектант Кораблев. – Разве можно разойтись, такое богатство бросать!
Оломов подошел к нему.
– Я им постреляю! – сказал Андрюшка Городилов, перезаряжая револьвер.
Тимоха Силин сидел в своей зимовьюшке и рассматривал план нового участка, вычерченный Гураном на бересте, когда прибежал старовер Микешка и крикнул в окно:
– Кончай работу! Полиция пришла!
Силин и Гуран выскочили из своей конторы.
– А кто был в карауле? Как пропустили?
– На нижнем-то Макар был с Алешкой. Алешка, видно, мыть ушел, понадеялся на Макара. Макар-то им попался, не успел упредить. А на верхнем карауле заметил их Гаврюшка, послал Малая, уж лодки подходили, Малай плыть-то уж не мог, травой пошел берегом, да вплавь, да вброд. Ночью не шли лодки, так и он не мог! А седне еле поспел. И тут же они выперли и ружья навели.
– Эх, подлость людская! – молвил Тимоха.
– Слабость! – сказал Гуран.
– Атаман, как теперь уйдем с прииска? – подходили старатели.
«Теперь крах всему! – подумал Тимоха. – Но я должен смотреть вперед!»
– Мы можем эту полицию перебить! Шутя! – сказал он. – Я видел, как в Расее бунтовали. Это – раз плюнуть! Но тогда откроют стрельбу, а тут бабы и дети.
– Нет, тут нельзя тягаться! – отвечал Микешка.
– Надо, надо стрелять в них! – сказал другой старовер. – Пусть убьют нас. И жен и детей! Пусть! – голос его дрожал от гнева. – Я первый кинусь!
– Тебя не выдадим, Тимоха, скрывайся, – сказал Микешка.
– Нет, я не побегу. Я только сначала к себе зайду переодеться и живо надо Ваську сюда…
– Да вон он едет…
– Мы тоже сразу не уйдем! – говорили старатели Силинской стороны. – Пусть гонят!
– Нет, надо идти! – подходя, сказал Сашка. Он был в черной шляпе и красной рубахе.
– Ну, Тимша! – сказал прибежавший Илья, спрыгивая с помоста, по которому возили тачки. – Революция началась! – Он усмехнулся. – Власть свергают!
– Ты чему радуешься! – накинулся на него старик раскольник.
– Ни че не будет никому! Сказали, по домам отпустят, и слава богу! Шут с ним, с металлом. Они выборных вызывают. Ты не ходи, скройся.
– Нет, мне отвечать! Я пойду за всех…
– Какая нужда! – сказал Микеха. – Надо их сбить с толку. Они не узнают никогда.
– Пароход пришел, предатели! Кто-то выдал!