Золотая лихорадка (др. изд.), стр. 52
– Чего же ты с имя в артель пошел? Они и тебя отравят… – сказала Татьяна.
– Они видят, я сам себя травлю… Таких никто не травит, а хвалят все, мол, хороший ты народ, богатырь! Они не перечат мне. Пока у них силы нет, они старательные. А наберутся силы, тогда себя проявят… У них разный хлеб делают, катают такую здоровую раскатку, вроде на калачи, как кишка. Оказывается, на лапшу.
Егор подумал, что, видно, все же не сладко Федосеичу.
– Когда захочешь, приходи.
– Спасибо. Китайцы мне долю выделяют. У них ведь тоже разные люди, как у нас. «Они со мной чужие, и мне жить с ними не обидно! – полагал Федосеич. – А тут если меня попрекнут?» А китайцы сами опиум курят.
– У них тут есть?
– Как же! Хороший народ! Пьяниц не любят, а сами искурятся, высохнут, кожа станет как пергамент… Ну, я поехал. Прощай, моя Катюша, прощай, сынок, Василь Егорыч… Ну, Васька, Васька. Тебе бы во флот! Туда больше идут такие белые, с русой головой. Ты бы был матрос? Дослужился бы… Вот были мы в Южной Америке. Я тебе расскажу когда-нибудь… Приезжай ко мне на китайский лагерь.
– А Калифорния? – спросил Вася.
– А вот она, – показал Федосеич обеими руками. – Это все я видел прежде. Еще хуже! Золотая лихорадка называется… Только там товару-у! И людей не жалеют! Там не промахнись. Дети сироты остались во Франции, сейчас их привезли в Калифорнию, стали ими торговать. И каждого запутают, если кто не варганит. И закон тут же есть, и порядок. Называется свобода, и все грабят.
– Почему же французы детей продали? Там ведь нет крепостного?
– Революция была. Люди поднялись на восстание, свергать власть и богатых. Их, видно, всех убили, восставших. Тоже ищут справедливость, не хотят удавки. Сирот много осталось. Их закупили и повезли в Америку.
– У нас на старых местах в помещичьих деревнях торговали детьми.
– Да, это верно. Мы как-то на свое не жалуемся, упускаем. Генерал был Муравьев, всегда говорил нам, мол, что вы всех хотите учить и просвещать – научат, мол, и без нас, сами учитесь, а то темней всех сами, а все лезем других спасать и учить… Дураки!
– Не велят думать про себя, – сказал Егор.
Он любил рассказы Федосеича и его приезды.
Утром Ксеня выдавала свежий хлеб из пекарни. Она слышала вчера, что у Кузнецовых о чем-то говорили, но подбежать послушать не могла, нельзя было бросить печь. Сегодня, когда Федосеич приехал за хлебом, она не смотрела на него, помня его нахальство.
Батрак Микешка возвратился на свой берег и шел у всех на виду, отколупывая по кусочку от красноватого поджаристого каравая и уписывая за обе щеки.
– Что, Микешка? – спросил его Сапогов.
– Хлеб! – ответил парень и показал краюху.
Микеха кивнул на дымившуюся трубу пекарни. Вырос он сиротой в городе, попал в батраки, ел всегда черный хлеб, а нынче ему дали свежий каравай и не попрекнули. Работал он в артели с Никитой, с Очкастым, Терешкой, Котяем Овчинниковым и сектантом Кораблевым. Отчисления обществу шли с каждого. Ни думал, ни гадал парень получить даром хлеб.
Микеха пришел в шахту, отломил кусок и дал Кораблеву. Сектант варил себе пищу отдельно от артели и ел отдельно.
– В рот не возьму хлеба этого! – сказал ему Кораблев.
Все покосились на изувера. Работник он был хороший, но его не любили.
– В блуде сын его живет… Блудный хлеб! – пояснил Кораблев. – Блуд!
– Егор сказал, чтобы приехали с мешком на артель.
«Они это затеяли не зря!» – подумал Никита.
С мешком хлеба на плече шагал Федосеич.
– Пойду Азию к хлебу на дрожжах приучать! – весело кивнул он артельщикам и зашагал медвежьими лапами старого моряка, временами прыгая с рытвины на рытвину.
– Выпить бы достать! – сказал ему Очкастый, стоя с лопатой.
– Это завсегда можно… Не вредит…
– Я, может, достану банчок спирту и приду.
– Приходи.
– У меня за тебя болит душа! Что же Егор тебя не берет в свою артель?
– Он звал… Сегодня еще звал…
– А что же ты?
– Я не хочу сам. Там дочь меня укорять будет, пить не даст.
– Конечно, она гордость имеет. А это, что же, сама живет, а бросила отца китайцам! Выгнала она тебя! А Егор тоже хорош. А все говорят, что справедливый…
– Да он-то честный… Китайцы мне долю выделили. Они со мной чужие, мне с ними жить не обидно. «Че, мол, старик, твоя спи?» – спросят. А мне все равно… А Егор меня спросил бы: че, мол, ты опять спишь? Пьяный напился? Я бы обиделся. А китайцы – они сами опиум курят.
– А когда же свадьба? – спросил Советник. – Или не будет?
Федосеич мутно смотрел на него и не отвечал. Он икнул.
Очкастый улыбнулся.
– Ну, я пошел, – сказал он. – Никита ждет!
Солнце заглянуло под травянистый навес и жарило прямо в лицо Федосеичу. Мошка роилась, и матрос ворочался, то закрываясь во сне старой рубахой, то ее сбрасывая, когда припекало.
Катя приехала и живо взялась за ведра. Разбудила отца и болтала с ним. Она собрала отцовское старье и пошла стирать. Все высохло быстро. Катя чинила его рубаху и говорила, что сошьет новую. Она купила ему на пиджак и на рубаху.
Пришли китайцы, и один из них, огромного роста и носатый, сказал Кате:
– Шибко красива!
У Федосеича сосало под ложечкой. Он вспомнил, что Очкастый обещал принести банку спирта. Ему казалось, что он уж неделю не пил, хотелось выпить совсем немного, так себе, побаловаться.
Китайцы поели рис и лапшу и разошлись. Катя сказала отцу, что пришьет новые пуговицы на куртку.
– Ну, заходи! – сказал вдруг отец.
Катя оглянулась. Широко улыбаясь, с ней поздоровался Славный Дяденька.
На миг только пожалел Федосеич, что дочь опять увидит отца своего пьяным.
Старик быстро захмелел.
Толстячок с мягкими руками все улыбался Кате. Лицо его как мятая подушка, казалось дряблым, тяжелые щеки в угрях кажутся дырявыми, как пемза. Когда он снимал очки, глаза оказывались мутными и колючими, немного навыкате, чего за очками не было заметно.
– Бывают разжалованные чиновники? – спросила Катя.
Толстяк затряс головой. Он поднял плечи и не знал, что ответить.
– Наверно, бывают!
– Купцы банкроты! – пробормотал Федосеич. – Офицеров разжалуют. Наверно, и у ярыг чин отбирают, если провиноватятся.
Федосеич свалился и быстро уснул. Катя укутала его. Повесила куртку, наставила над постелью отца легкий бязевый полог, подоткнула края под кошму, на которой он лежал.
– Посиди! – попросил Толстяк. – Ты доставляешь мне наслаждение своим присутствием…
Катя знала, что Очкастый умный человек и хороший рассказчик. От него много нового она слыхала. Он всегда приветливый и веселый.
Катя присела и захихикала от удовольствия. Она никогда и слов таких не слыхала.
Очкастый погладил ее по руке.
– Катюша! Какое у тебя красивое имя! Екатерина! Императорское имя!
– Большое спасибо вам! Ну, мне пора…
– Я тебя провожу! Я бы отсыпал тебе золота! Много золота!
Они вышли из ограды, окружавшей фанзу. Отойдя подальше, он встал на тропе, не пуская Катю.
– Катя! – воскликнул он.
На миг в уме Кати мелькнуло какое-то смутное подозрение. Она насупилась.
– Я тебе давно хочу сказать: старики Кузнецовы не такие люди, как ты думаешь. Если бы я был молод, я бы тебя свез в город, и ты жила бы у меня как царица, ходила бы в бархате и ела на серебре.
На нее сильно пахнуло водкой. Запах этот не был отвратительным для нее. Было в нем даже что-то родное, свое, привычное. Ей стало жаль Советника, он показался ей слабым и хвастливым.
– Пустите-ка, я пойду! – сказала она.
– Ну, что ты надулась? У тебя ведь скоро свадьба? Так уж лучше до твоей свадьбы приди ко мне и уйдешь с приданым! Я же знаю, ты хочешь поклонения себе! Ты ветреная девчонка! Конечно, Василий – сын президента! Сын! Но никто не узнает! Даже Камбала. А отец твой…
– Отец? – спросила она с удивлением.
Катя побежала.
Очкастый снял очки, громко хмыкнул, отхаркнул и закрыл лицо руками, потом он посмотрел ей вслед из-под ладони.