ДНК Творца, стр. 47
– У нас еще остались деньги? – вопрос, обращенный к вампиру, застал того врасплох.
– Несколько серебряных монет и россыпь медных, – ответил клыкастик нехотя.
Я так и не поняла: то ли ему не люб металл, то ли банально не жаждал расставаться с наличностью, к которой прикипел душой.
– Купи покушать… – провыла столь же жалобно, как вурдалак, месяц державший пищевой целибат.
Пауль счел, что пара монет не стоит таких акустических терзаний его нежного слуха, и, несколько раз свесившись с седла, за семь медяков стал счастливым обладателем лепешки, связки копченых сардин и пригоршни сушеных фиников.
Все это было торжественно передано мне (за исключением одной, самой мелкой рыбины). Дальнейшие минуты прошли в урчании. Я, как кот, ухвативший с хозяйского стола сосиску и заныкавшийся с ней под диван, с голодным остервенением ела несчастую сардину, выплевывая шкурку и попадавшиеся кости, зажевывая дар моря свежей лепешкой.
Увы, как только утолила один голод, тут же проснулся другой. На этот раз не гастрономический, а деятельностный. С ним оказалось сложнее. Одно дело – бороздить фонтан ранним утром, без лишних свидетелей, и другое – когда город проснулся и бурлит.
Увы, специально отворачиваться, дабы позволить мне без свидетелей припрятать свое послание, зеваки не собирались. Поразмыслив, пришла к выводу: хочешь отвлечь – привлеки внимание.
Погода, ранним утром радовавшая всеми оттенками серости, решила, что пора реабилитироваться, и солнце, до этого стеснительно выглядывавшее из кордебалета туч, наконец-то осмелело до сольной партии.
Вместе со светилом на небе на балконе явила себя миру дебелая синьора. Дама, уместив свои телеса на скамеечку, водрузила на голову странную шляпу, у которой напрочь отсутствовало донышко, а тулья была весьма низкой. Служанка, показавшаяся следом, начала споро вытаскивать локоны госпожи, смачивая их чем-то и располагая на широких полях головного убора.
– А я и не знал, что моде на белокурые локоны столько лет… – протянул Пауль.
Только с его высказыванием до меня дошло, что таким странным образом итальянка меняет окрас своей шевелюры, от природы агатовой, на цвет выжженной соломы. Подозреваю, что и на ощупь волосы становились едва ли мягче сена. Но чего не сделаешь ради моды?
Идея, возникшая в голове, хоть и была хулиганством чистой воды, но зато эффективной в плане отвлечения внимания.
Заклинаний я знала не так уж и много, но это было простым, не требовавшим особых чародейских навыков. Сосредоточившись на формуле Биреа, соединила два больших и указательных пальца и представила, что сгусток энергии, словно заряженный в арбалет болт, лежит в желобе меж фаланг. А потом резко начала разводить кисти, выпуская заклинание.
Вообще-то рассчитывала на то, что под дамой пошатнется скамейка и она своим криком огласит округу. Увы, в последний момент коварная кобыла решила, что стоять на одном месте – не комильфо. В результате энергии я вложила чуть больше, траектория из прямой превратилась в дугу, а эффект превзошел все ожидания: накренился, а потом и вовсе обрушился весь балкон.
Я, в первое мгновение оторопев, спрыгнула с лошади и ринулась в уже тихо ненавидимый мною фонтан, в то время как нечаянные зрители устремились к жертве коварного архитектурного изыска.
Быстро спрятала записку, оставшись незамеченной. Вот только когда Пауль помогал вновь взобраться в седло, я услышала бравурный мотивчик, который мурлыкал себе под нос вампир. К сожалению, удалось разобрать слова:
В отдаленном веками столетьеСиньорина-красотка жила.На балконе она восседалаИ коварства судьбы не ждала.Ей мечтались балы и баллады,Тьма поклонников там или здесь.Но строители – те еще гады —Не учли лишь избыточный вес.Постамент обвалился красиво:Целой кучей обломков, руин.Сверху на них – синьорина,Матерится похлеще мужчин.Разгребают завалы все споро.Ну и что я могу тут сказать?Резюме мое будет не ново:Поменьше бы надо жрать!– И вовсе она упала не из-за своего веса! – Я попыталась скрыть смущение: оплошала так оплошала. Хотя урок для себя вынесла: не чаровать, когда под тобою находится неустойчивая и ревнивая парнокопытная конструкция. Да и вообще, судя по всему, вскоре я буду ненавидеть все средства передвижения, у которых внутри не спрятан хотя бы двухтактный двигатель.
– Ну-ну… ты же не пульсаром в балкон зарядила. Удар был чуть посильнее, чем пинок. Так что главную роль в обрушении сыграли все же телеса этой матроны. Балкон бы и так рухнул, но просто не сегодня.
Я лишь вздохнула, пытаясь довольствоваться сомнительным утешением вампира. Клыкастик, впрочем, тоже не спешил болтать без умолку и какое-то время мы ехали в молчании. Не тягостном, когда лихорадочно перебираешь веер реплик, чтобы хоть что-то сказать, и не дружеском, когда тишина объединяет.
Мы просто молчали. Каждый о своем. Так и въехали на площадь. Тут Пауль встрепенулся и протянул:
– Мда-а-а… вот это совпаденьице!
Сначала не поняла, что имеет в виду мой спутник: площадь как площадь. Толпа народу, вязанки хвороста и столб, пока еще пустой. Глашатай, расхаживающий рядом и надрывающий глотку, оповещая, что за действо здесь будет происходить спустя некоторое время.
– О чем ты?
– Да это же Кампо де Фьори, или площадь Цветов. На ней через пятнадцать лет, в декабре 1600 года, сожгут Джордано Бруно, – оптимистично заявил клыкастик, с интересом вертя головой. – Значит, вот как все это происходило…
Признаться, к своему стыду, я не знала не только названия места, где провел последние минуты своей жизни упрямый ученый, но и когда точно это было. Зато хотя бы помнила основные сражения Великой Отечественной войны и дату испытания первой водородной бомбы, день, когда первый человек полетел в космос. Не к месту стало интересно: всегда ли вот так забывается важное? Важное не для одного, а для человечества. Сначала точная дата, потом место. Остается лишь знание: да, было. А если очень повезет, то и фраза главного героя этого события. «И все же она вертится» Галилея, «Эврика!» Архимеда, «Государство – это я» «короля-солнце» Людовика XIV, «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом» Суворова… А потом из памяти потомков исчезнут и имена.
Забвение, страшное в своем безразличии к местам, именам, датам, перевернувшим тысячи жизней. Хотя ныне безымянные герои когда-то писали летопись истории своими кровью и болью. Чтобы потомки могли жить. Жить счастливо и спокойно.
И мы живем, каждый человек живет, до тех пор остается человеком, а не двуногим белковым телом, пока помнит свою историю. Пока в его душе существует знание: для чего, ради кого и зачем. Когда эта истина исчезает, остается только оно – существование туловища.
Я смотрела на то, как суетятся стражи и красносутанники, складывая хворост, обливая