ДНК Творца, стр. 45

Лошадь, ревниво пофыркивая, не отходила от нас ни на шаг.

После того как главная улика (он же пострадавший и вещественное доказательство произвола пришельцев из будущего в одном лице) была надежно спрятана меж мусорных куч, Пауль соизволил ответить мне на животрепещущие вопросы, которыми я его доставала, аки оса кружением над чаном с медовухой.

Как выяснилось из рассказа вампирюги, сосуществование миров обыденного и магического было не всегда мирным и нейтральным. Да и могли ли так тесно находящиеся рядом колдуны и простые смертные ни разу за несколько тысяч лет не пересечься? Но время выстраивало стену из законов и запретов. А меж тем каждый из миров развивался: одни изобретали доменные печи и песочные часы, перекраивали лоскутные карты удельных европейских княжеств; другие совершенствовали чары, признавали разумность разных рас, наделяя их равными правами. Последнее, как выяснилось, про предков Пауля.

Оказалось, что в эпоху Средневековья вампиров считали лишь условно разумными, впрочем, как и оборотней. Чародеи в открытую их не истребляли – все же магические существа, но и людей, фанатично на них охотящихся, оставляли без должного внимания. И вот нашелся среди колдунов один умник – то ли борец за чистоту дара, то ли просто нацист от магии – и создал человеческий орден. Отобрав из семей простых смертных детей с даром (а такие рождались, хоть и редко), он воспитал их при монастыре, внушив, что способности отроков к колдовству – это Божий дар.

А потом руками этих взрощенных чад истреблял тех, кого считал недостойными существами. Видимо, вампиры сильно ему тогда не угодили, поскольку эумины – маги по сути, но считающие себя дланью Божьей на земле, – усиленно охотились именно за клыкастиками.

А поскольку цикл воспроизведения у детей ночи оказался в несколько раз длиннее, чем у людей, да еще с учетом, что девочка рождалась в одном случае из пяти… В общем, причина редкой встречаемости кровопийц среди магического народонаселения стала ясна.

Вампирий геноцид руками людей сошел на нет лишь в эпоху Возрождения, когда, собственно, маг-фанатик, создавший братство эуминов преставился, а после его кончины и вскрылась вся подноготная священного людского братства.

Рассказ Пауля, пока мы по хитросплетениям улиц пробирались к центральной площади, прервали надсадный хрип горна и крик глашатая, разносившийся среди пустых улиц не хуже морового поветрия.

– Досточтимые жители Рима! – вещал голос луженой глотки. – Сегодня в полдень состоится казнь еретика и отступника, дьяволопоклонника, предавшего заветы священной церкви! Этот с виду агнец и сын благороднейшего из флорентийских родов продал свою душу чернокнижникам. Но от священного папского суда не скрыться! Спешите! Спешите на казнь Марио Сарло-Медичи!

«Прямо как на распродажу зазывает», – мелькнуло неприятно царапнувшее сравнение. Мысли же клыкастика шли в другом направлении, поскольку он озвучил совершенно иное:

– Если казнь сегодня, значит, одним эумином дело не обойдется. На зрелище стекутся как досточтимые маги, так и борцы с нечистью: и тем, и другим интересно глянуть на столь дивное развлечение, – сказано это было с таким презрением, что у меня отлегло от сердца: один раз столкнувшись с мировоззрением обывателей прошлых эпох, поняла, что ценности моего времени зачастую не в почете, в то время как то, что, на мой взгляд, варварство, – для наших предков норма жизни и развлечение.

Те же казни или гладиаторские бои, где проигравший должен умереть. Для меня, будущего врача, не единожды лицезревшего, а то и препарировавшего трупы в анатомичке, смерть, приправленная болью и агонией на потеху толпе казалась отвратительным и мерзким зрелищем. А вот для жителей Рима, едва только выпутавшегося из Средневековья, вести глашатая оказались интересны и приятны. Открывались ставни, головы – лысые, в ночных колпаках, чепцах или просто растрепанные и непокрытые, высовывались как можно дальше, дабы лучше расслышать слова крикуна новостей. Их даже не пугал ливень.

Мы с Паулем делили одну лошадь на двоих. Данным обстоятельством больше всего было недовольно пегое транспортное средство, которое периодически норовило меня укусить. Клыкастик сидел сзади, старательно пряча лицо за капюшоном моего плаща, а посему, когда я неожиданно обернулась резко склонил голову еще ниже.

Однако выражение лица спутника от меня не ускользнуло: отвращение и презрение к любопытствующим обывателям священного города.

– Тоже не считаешь еретический костер забавой? – решила все же уточнить.

– Нет. Это такой же откуп стоящих у власти от безликой толпы, как и представления лицедеев. Только еще с эффектом устрашения. Чтобы смерды развлекались и в то же время знали: так будет со всеми, кто пойдет против власти. В данном случае папской. А уж когда на эшафот ведут кого-то из знати… для простолюдинов это двойное удовольствие: плюнуть и кинуть камень в того, кто вчера был выше тебя. – Пауль выдохнул, а потом добавил: – К тому же все это мерзко, грязно и грубо. Если уж Козимо хотел устранить соперника своего сына, мог бы использовать яд или проклятье – намного тоньше и изящнее.

От последних слов вампира я слегка опешила. Как оказалось, клыкастик не против убийства, он против показного насилия. Хотя чего я хочу от выходца галантного века, в котором казни были не столь часты, зато интриги, отравления и убийцы из подворотни – в чести и почете. Век кует нравы. От этого никуда не деться.

Пока же город просыпался. Неспешно. Ворчливо. Избирательно. Сначала оживали рабочие кварталы, оповещая о себе скрипом колес, запахом свежего хлеба, руганью. Где-то в отдалении захлопали крылья, послышался возмущенный гусиный гогот, аккомпанировало ему недовольное лошадиное ржание.

Богатые кварталы пребывали пока в ленивой неге. Нет, и здесь сновали слуги, за оградами мелькали чепцы и подолы служанок, но не было рабочей суеты, бурления жизни.

Мы как раз выехали к пересечению трех улиц, когда дождь начал стихать, и ручьи, больше напоминавшие селевые потоки в миниатюре, уже не пугали бурлением и яростью. Чувство дежавю накрыло лавиной.

Фонтан. Три струи и три чаши. Но знакомый тритон, казалось, и сейчас ехидно мне подмигивал. Именно в нем я нашла послание, пытаясь выудить тот злополучный евро. Мозаика сложилась.

Не говоря ни слова, натянула поводья, заставив лошадь остановиться, и неуклюже сползла с седла. Пауль проводил меня недоуменным взглядом, когда я, спешившись, пошла к фонтану. Желания окончательно вымочить кроссовки да и низ джинсов не было, поэтому пришлось разуться и на манер бабки, полющей грядки, подоткнуть полы плаща за пояс. Не знаю, что обо мне подумал мой спутник, но вот лошадь заржала едко и заразительно, так, что окрестные клячи ее дружно поддержали.

После этого демарша я начала подозревать не просто зачатки разума в этой парнокопытной бестии, а даже избыток интеллекта по сравнению с некоторыми двуногими. С такими невеселыми думами я и промаршировала