Загадка Старого Леса, стр. 2

Полковник встретил их прохладно, но в общем-то был не прочь взглянуть на Старый Лес, о котором ему столько рассказывали.

И Проколо вместе с членами комиссии отправился в путь. Пройдя через участок вырубленного леса (глава комиссии только руками развел, удивляясь, что Морро мало-помалу уничтожил тут почти всю растительность и роща сильно поредела – случись ураган, от нее совсем ничего не останется), они оказались перед деревянной изгородью, за которой начиналась густая чаща и росли в основном ели, могучие исполины.

Здесь – ни следа вырубок. Лишь неподалеку от изгороди лежало толстое дерево – скорее всего, оно рухнуло от старости или его повалил ветер. Никто не позаботился о том, чтобы вывезти его отсюда, и ветви обросли мягким зеленым мхом.

Завязался разговор.

Полковник спросил, дозволено ли ему рубить деревья, по крайней мере, в Старом Лесу.

Глава комиссии ответил, что запрета нет, но, разумеется, нужно знать меру.

Тут вмешался его товарищ, Бернарди, он был высок и крепко сложен, с мягкими чертами лица; определить его возраст никто не смог бы.

– Запрета нет, это правда, – сказал он. – Но хочется верить, полковник, что в благородстве вы не уступаете своему почтенному дядюшке Морро. Речь идет о вековых елях, старше которых нет, насколько известно. И я уверен, что вы не намерены…

– Своих намерений, – оборвал его Проколо, – пока не знаю я сам. А еще я не терплю, когда суют нос в мои дела, простите за грубость…

– Извольте выслушать меня до конца, – сказал Бернарди, – и не горячитесь. Давно, много веков назад, на этой земле не росло ни травинки. Хозяином тогда был разбойник, атаман Джакомо, прозванный Джако, человек железной воли, он даже командовал собственным войском. Однажды он возвратился к себе в хижину, потеряв в бою всех своих людей, раненый и до смерти усталый. Тогда он подумал: впредь нужно быть осмотрительнее, ведь если меня начнут выслеживать, спрятаться ровным счетом некуда; посажу-ка я лес, в котором смогу скрываться. Сказано – сделано, Джакомо посадил лес, но, поскольку деревья растут медленно, ему пришлось ждать до восьмидесяти лет. Тогда он снова собрал войско и отправился на дело, как в былые времена. С тех пор много воды утекло, но кто поручится, полковник, что Джакомо не вернется сюда в один прекрасный день? Скажу вам больше: его ждут не сегодня-завтра, и может статься, он придет прямо вечером. И конечно, у него не окажется ни гроша за душой и ни единого соратника. За ним по пятам будут гнаться сотни мужчин и, может быть, даже женщин – все с ружьями и дубинами. А у него в руках только кривая сабля, он голоден и без сил. Неужели он не имеет права вернуться в свой лес, чтобы тут, среди деревьев-великанов, найти убежище? Ведь лес по-прежнему принадлежит ему, не так ли?

– Терпение мое вот-вот лопнет, – отрезал полковник. – Что за чушь вы несете?

– Кажется, я не сказал ничего нелепого, – повысил голос Бернарди. – Посягнуть на этот лес – вещь неслыханная, запомните.

Он пробормотал еще что-то и зашагал прочь, в глубь Старого Леса.

Глава комиссии, желая оправдать Бернарди, сказал, что тот действительно странноват, часто тревожится по пустякам, зато никто лучше него не знает лес, а если нужно вылечить какое-нибудь растение, тут уж он мастер, равных ему в этом деле не найти.

Полковник, видимо, разозлился не на шутку. В одиночку он пошел обратно к дому. Вдруг из чащи донесся чей-то голос: «Полковник! Полковник, подите-ка сюда, вы только взгляните!»

– Кто это зовет меня? – спросил Проколо начальника комиссии.

– Понятия не имею, – ответил тот, смутившись, – ни малейшего понятия.

– С наглецами, – сказал полковник, узнавший голос Бернарди, – с наглецами у меня разговор короткий. Так и передайте ему, если сочтете нужным.

И быстро направился к дому, а над лесом еще долго носилось эхо: «Полковник! Полковник!»

Глава V

Это случилось то ли на следующий день после прихода лесной комиссии, то ли два дня спустя.

Поужинав, Проколо прогуливался на лужайке перед домом.

Уже почти стемнело, когда раздался крик сороки-сторожа.

Полковник спросил у Ветторе, кого это принесло в такой поздний час. Ветторе ответил, что не знает.

Прошло двадцать минут, никто не появлялся. Сорока прокричала снова.

– Если в первый раз птица и могла ошибиться, то дважды – ни за что, такого еще не случалось, – заметил Ветторе.

Полковник шагал взад-вперед по лужайке еще три четверти часа, однако никто так и не пришел. Наконец он решил укладываться спать и наказал Ветторе не смыкать глаз до утра.

В половине десятого он погасил свет, залез в постель и лег на живот, чтобы поскорее заснуть. Именно в тот момент сорока подала голос в третий раз. Но опять никто не пришел.

Птица-сторож кричала в половине одиннадцатого, в десять минут двенадцатого, потом ровно в полночь, без двадцати минут два, без пяти три и, наконец, в три часа сорок три минуты. Каждый раз полковник начинал ворочаться в кровати, ожидая чего-то и отгоняя сон прочь. Каждый раз он зажигал свет и смотрел на часы.

В три часа сорок девять минут, когда сорока в десятый раз сообщила о том, что к дому кто-то идет, полковник вскочил с постели, оделся, схватил заряженное ружье и направился к старой лиственнице.

Той ночью сияла почти полная луна – только-только она начала убывать.

Дойдя до опушки, полковник – хотя в лесу было светло – стал озираться по сторонам, пытаясь понять, не прошел ли он мимо лиственницы, на которой сидела сорока. Вдруг прямо у него над головой раздался хриплый голос.

Посмотрев вверх, Проколо увидел на самой макушке дерева своего сторожа. Он поднял ружье, прицелился и нажал на курок.

Растаяло эхо от прогремевшего выстрела, и слышны были только пронзительные крики раненой сороки, которая билась на ветке. Полковник прекрасно понимал, что все это не к добру. Скверный знак.

– Ты, похоже, совсем спятила. Что за глупые шутки? С какой стати ты мешаешь мне спать? Довольно! – разозлился Себастьяно Проколо. – Ты протрещала десять раз, а никто так и не пришел.

– Дуралей! – возмутилась сорока. – Ты подстрелил меня. Теперь ни за что не скажу, кого я видела сегодня ночью, так и знай.

– Готов побиться об заклад, что никого ты не видела, – сказал полковник. – Ведь ты всполошилась, даже когда мимо прошел я, хотя я спускался, а не поднимался к дому.

– Просто я задремала и заметила тебя уже тут, под деревом, и поначалу не признала. Подумала: вдруг это идут из долины?… Уж и один-единственный раз нельзя ошибиться!

С трудом удерживая равновесие, сорока перепрыгивала с ветки на ветку, пока не спустилась ниже. Ослабев от полученной раны, она опиралась на крылья и старалась не подавать виду, что ей больно.

Настала тишина. Потом у подножия дерева послышался мерный, дробный стук. Полковник догадался, что это капает кровь.

– Кто проходил здесь? О ком ты предупреждала? – спросил Себастьяно Проколо.

– Этого я тебе не скажу, – ответила сорока. – Даже не проси.

И снова тишина. Только стук капель крови по стволу.

– Наверно, рана пустяковая, – сказал полковник.

– Да какая разница. И вообще, это не твое дело. Я и так хотела убраться восвояси из этих злосчастных мест. Вот наивная: думала, что меня отблагодарят за преданную службу. Но теперь я сыта по горло, мне здесь опостылело. Тут все одряхлело, все на ладан дышит, того и гляди превратится в труху. Морро умер. Да и ты уже не мальчик, дорогой мой полковник.

– Если не прекратишь своей болтовни, всажу еще одну пулю, – пригрозил Проколо.

Сорока пробормотала что-то, расслышать было невозможно. Ее голос слабел, становился все глуше, и говорила она теперь с трудом.

– Ты ранил меня, и это подло, – сказала сорока, помолчав. – Наверняка я умру. Но прежде чем умереть, я хочу прочесть стихотворение.

– Стихотворение?

– Да, – с грустью промолвила сорока. – Поэзия – единственная моя отрада. Правда, стихосложение дается мне нелегко. Почти никогда не удается подобрать рифму. И разумеется, кто-то должен слушать мои стихи, иначе зачем сочинять? За весь год лишь два раза…