Джевдет-бей и сыновья, стр. 84

Из забытья ее вывел резкий крик торговца-разносчика. А ведь такие приятные были мысли! Вспоминались первые годы замужества. Однажды она намекнула Джевдет-бею, что хотела бы иметь собственный дом на острове. Джевдет-бей сказал, что, действительно, нельзя же всю жизнь довольствоваться съемными жилищами. В те годы они ездили на Большой остров. Через некоторое время Джевдет-бей объявил, что приобрел участок на Хейбелиаде. Он знал, что жене хотелось бы остаться на привычном месте, так что сразу начал шутливо убеждать ее в своей правоте: на Кыналыаде живут армяне, на Бургазе — греки, на Большом — евреи; стало быть, торговцу-турку остается только Хейбелиада. Потом прибавил, что Исмет-паша, будучи большим другом турецких коммерсантов и военных (на Хейбелиаде располагалось военное училище), тоже купил там дом. Выслушав все это, Ниган-ханым долго хмуриться не смогла, заулыбалась. Подумала, что она из тех людей, которые в случае необходимости умеют довольствоваться малым. Ей и сейчас так понравилась эта мысль, что она начала щуриться. Но тут снова что было мочи закричал разносчик.

Это был седой человек лет шестидесяти, в грязной одежде и с потертой сумкой в руке. Он расхваливал достоинства своего товара, размахивая одним из градусников, которыми была набита его сумка. Ниган-ханым узнала, что такой градусник (товар из Европы!), укрепленный на полированной дощечке, может плавать, подобно маленькому кораблику, и измерять при этом температуру морской воды. Кроме того, его можно использовать при купании маленьких детей и больных. Пробираясь между рядами, разносчик приблизился к Ниган-ханым, и та рассмотрела его поближе. Швы на поношенном пиджаке распоролись, на брюках масляные пятна. «Когда же они научатся одеваться и говорить по-человечески? Когда научатся умываться и бриться каждое утро?» — подумала Ниган-ханым и снова с грустью вспомнила о том, что Ататюрк болен. Чтобы не давать разносчику повода подойти к ней, отвела глаза в сторону Потом, однако, ей пришло в голову что такой градусник — полезная вещь. Так оно всегда в Турции: в магазинах ничего не найдешь, а если хочешь купить что-нибудь полезное, или езжай в Европу или торгуйся с этими разносчиками. Вот его как раз подозвал господин в панаме. Оптимизм, охвативший Ниган-ханым при первом взгляде на чистый и ухоженный салон, испарился, и положение Турции снова представилось в черном цвете. Разносчик, воодушевленный тем, что нашел клиента, заорал еще громче, разве что не тыча своим градусником прямо в глаза пассажирам.

Потом среди пассажиров, большую часть которых составляли греки, армяне и евреи, началось движение: пароход подходил к Кыналыаде. В салоне и раньше было шумно, а теперь начался невыносимый гвалт. Собирающиеся сходить на берег матери беспокоились, как бы что не забыть, кричали дети, испугавшиеся, что потеряются в сутолоке, отцы пытались их успокоить — и всё это они делали очень громко. В такие моменты Ниган-ханым думала, что презирает торговцев из национальных меньшинств вкупе с их семьями. Покойный Джевдет-бей, говорила она себе, хоть и был торговцем и всю жизнь вел дела с иноверцами, был совсем другим человеком: он родился в мусульманской семье, в доме, где во дворе пахло жимолостью, он женился на дочери паши. Ниган-ханым отвернулась от суетящихся пассажиров и любовно посмотрела на сына и невестку.

Они сидели бок о бок, словно послушные дети, о чем-то тихо переговаривались и посматривали на море. Ниган-ханым с удовольствием отметила, что они совсем не похожи на этих шумных людей, еще раз сказала себе, какая хорошая у нее семья, и с благодарностью подумала о Джевдет-бее. Но потом ей вспомнился резкий спор, произошедший между Османом и Нермин два дня назад. Кто-нибудь другой, возможно, назвал бы это не спором, а как-нибудь покрепче, но Ниган-ханым просто не приходили в голову такие слова, когда она думала о своих близких. Спор завязался за ужином, при всех. Поводом стал холодильник, охраняемый сейчас Нури, но была у спора, кажется, и какая-то другая подоплека, что очень встревожило Ниган-ханым. Нермин весь день занималась сборами, вытаскивала вещи из сундуков, заворачивала тарелки и кружки в старые газеты — так что ее раздражение можно было понять. Она стала говорить Осману что нужно купить новый холодильник, потому что таскать старый на острова и обратно просто неприлично. Осман напомнил ей, что на Хейбелиаде они живут всего три месяца в году, к тому же электричество там после восьми вечера отключают, и заявил, что если что-нибудь и можно назвать в этой ситуации неприличным, так это то, что в такое напряженное время, когда компания так нуждается в деньгах, его жена может думать о подобных нелепых расходах. По мнению Османа, основной причиной неуместной настойчивости Нермин в этом вопросе было то, что она не знает, каким трудом достаются деньги. Услышав это, Нермин и сказала те слова, что так встревожили Ниган-ханым и заставили Османа покраснеть до ушей. Если уж ему так нужны деньги для нужд компании, то пусть сокращает не семейные, а кое-какие свои личные, совсем не благовидные расходы, сказала она и посмотрела сначала на мужа, а потом и на свекровь с таким гневным видом, будто собиралась пояснить, что имеет в виду под «личными расходами». Однако она все-таки промолчала, и за столом воцарилась долгая тишина. Этот разговор, возможно, и не встревожил бы Ниган-ханым до такой степени, если бы вечером на верхнем этаже не горел допоздна свет и не раздавались бы оттуда гневные крики Нермин, вовсе не старавшейся умерить голос. Теперь, глядя на смирно сидящих рядышком сына и невестку, Ниган-ханым думала, что, наверное, у Османа была связь с другой женщиной, но он с ней уже расстался. И вообще, лучше поразмыслить на эту неприятную тему как-нибудь потом. Сравнивать сына с покойным Джевдет-беем не хотелось. Осман, словно тоже испугавшись такого сравнения, развернул газету и спрятался за ней.

Пароход приближался к Бургазу. Человек в панаме встал с места. Вопреки шутке Джевдет-бея, острова не отличались друг от друга так уж существенно по национальному составу населения, но этот человек наверняка был греком. Ниган-ханым вспомнилась ее портниха, гречанка из Бейоглу, приятная, улыбчивая, разговорчивая женщина. Однажды она проговорилась, что выезжает летом на Бургаз только для того, чтобы найти хорошего мужа для своей некрасивой дочери. Тут Ниган-ханым вспомнила об Айше, о том, с какими трудностями ее отправляли в Швейцарию, и о ее весенних безрассудствах. «Мальчик со скрипкой! — пробормотала она про себя и снова ощутила страх. — Дуреха!» Но думать о неприятном не хотелось. К тому же девочку отправили в Швейцарию. Сын Лейлы там тоже будет. Благовоспитанный, учтивый юноша. Возможно, он несколько толстоват, неповоротлив и не очень сообразителен, но уж, во всяком случае, лучше какого-то учительского сынка со скрипочкой.

Когда проплывали мимо маленького островка Кашык, началась качка. Ниган-ханым кое-как пробормотала молитву из тех, которым когда-то научила ее мама, и подумала, что религия постепенно начинает занимать в ее жизни все большее место. Конечно, до таких странностей, как после смерти Джевдет-бея, уже не доходило. Однако, подобно всем своим ровесникам, в каждом разговоре жалующимся на здоровье, она предпочитала теперь обходить молчанием некоторые предметы, над которыми раньше с легким сердцем смеялась. Теперь она уже не шутила над поваром и горничной, когда те соблюдали пост в Рамазан. Впрочем, здоровье-то ее было в полном порядке. Ниган-ханым была уверена, что будет жить еще долго. Она верила в это и тогда, когда, желая показать, что разгневана, кричала: «Ох, Джевдет-бей, Джевдет-бей! Скоро я уже к тебе приду, подожди немного! Ох, скорее бы!» Она знала, что ее привязанность к религии всегда была свободна от фанатизма. Вот и сейчас она смотрела на показавшуюся вдалеке среди сосен крышу церковной школы на Хейбелиаде и благодушно улыбалась. Вид чернобородого священника в огромной шапке, внушающего страх внукам и отвращение повару с горничной, вызывал у нее только веселье и иногда что-то вроде тоски по тем дням, когда они с мужем путешествовали по Европе.