Если вчера война..., стр. 21
Покончив с гигиеническими процедурами, подполковник вернулся в кубрик, вяло поковырял ложкой остывшую слипшуюся кашу, выудив оттуда несколько кусочков мяса, съел кусок хлеба (хлеб был вкусный, наверняка сами пекли) и завершил завтрак холодным же чаем с сахаром вприкуску. Чай был так себе, а вот нарубленный кубиками рафинад, и внешне, и по вкусу ничуть не изменившийся со времен его собственной срочной службы, неожиданно доставил удовольствие, напомнив о годах нереально далекой юности. Той самой юности, что вчерашним утром вдруг то ли приблизилась, то ли, наоборот, отодвинулась еще на несколько десятилетий — сути последнего феномена Крамарчук так для себя и не уяснил.
Благополучно позабыв о вчерашнем решении бросить, Юрий закурил и в нарушение всех внутренних уставов улегся на койку. С другой стороны, что ему-то до тех уставов? В Красной Армии он вроде пока не служит, а, так сказать, гостит. «Ага, гость из будущего, — немедленно съязвил внутренний голос, — за кефиром пошел, а тут пираты... в фуражках с малиновыми околышами». Загнав куда подальше не к месту проснувшееся второе «я», подполковник задумался.
Интересно, получится сегодня у Захарова его разговор тет-а-тет с Лаврентием Павловичем? Ох, только б получилось, только бы ничего не сорвалось ни по пути, ни уже в Москве! С другой стороны, раз начштаба именно сегодня собирался в НКО, значит так случилось и в реальной истории, где он благополучно слетал и вернулся, так что за саму дорогу можно не переживать. Типа, самолет не упадет и вредители мину в салон не подложат. А вот поверит ли ему Берия? Сразу вряд ли, по крайней мере до конца — точно не поверит. Но вот что заинтересуется и поймет, что любая задержка в его собственном понимании происходящего играет сейчас против него, без вариантов.
Лаврентий Павлович вроде бы мужик деловой да хваткий, должен, ох должен с ходу въехать, что раз военачальник такого ранга, как Захаров, через голову вышестоящего командования доносит информацию до руководителя соседнего ведомства (еще и какого ведомства!), значит, и на самом деле случилось нечто совершенно из ряда вон выходящее. Поскольку рискует, и рискует сильно, — за подобное по головке не погладят. Если и вовсе оную не потеряешь, вместе с генерал-майорскими звездами и занимаемой должностью.
Да и на кое-какие исторические факты с конкретными фамилиями, что Юрий столь настойчиво доводил до начштаба, пожалуй, можно положиться: уж если и они не заинтересуют наркома до стадии срочного вылета в Одессу, значит, подполковник Крамарчук совершенно ничего в жизни не понимает и вообще недостоин и дальше коптить небо. Благо, через одиннадцать месяцев уже будет кому его, это небо, коптить. Дымом от горящих советских городов, танков и самолетов. Один раз у Люфтваффе с Вермахтом это уже оченно качественно получилось, и ему как-то совсем не хочется, что бы и сейчас тоже. Впрочем, танки с самолетами — это-то ладно, железяки, других понастроят, а вот люди, особенно гражданские. Дети, женщины, старики.
Как-то незаметно, даже и сам не заметил, как именно, мысли Крамарчука перескочили с гражданских людей вообще на его собственную семью, и подполковнику стало неожиданно до боли стыдно. О других подумал, а о своих за весь вчерашний день только вскользь, в основном применительно к моменту... Нет оно все, конечно, понятно: сначала шок, да еще какой затем немыслимое психологическое и физическое особенно в его-то возрасте, напряжение, однако все равно отчего-то стыдно. Сын, жена. Костик и Галка. А ведь он для них погиб; как, собственно, и они для него! Поскольку теперь вовсе не факт, что его Галочка вообще появится на свет — до ее пятьдесят седьмого еще о-го-го сколько времени! А про отпрыска и вовсе говорить нечего: если будущая супруга еще вполне может благополучно родиться, то уж вероятность их встречи практически нулевая. Да и сколько ж ему тогда будет лет? Даже не смешно... Глобальные изменения истории, если верить тем же фантастам, процесс сродни лавине, и судьба одного-единственного человека ровным счетом ничего не значит. Что был, что не был, накроет и унесет в никуда. Эх, сынок, сынок, и зачем ты всеми этими книжками-то увлекся? И меня, так уж выходит, на свою беду просветил. Вот не было б всех этих твоих альтернативщиков, глядишь, тихонько сошел бы себе с ума еще утром да не терзался сейчас подобными мыслями. Вот разве что... подполковник замер. Но ведь до войны еще год! И, если ему поверят, если не отправят в лагеря или не подведут под расстрельную статью, он может попросить – да хоть Самого попросить — помочь! Разыскать родителей жены, вывезти их в безопасное место... так, а ну-ка стоп! — осадил себя Крамарчук, пытаясь ухватить какую-то важную мысль. Как ни странно, получилось. Мысль выглядела примерно так: но ведь и его родители тоже в опасности! Мать сейчас живет в селе под Одессой, отец трудится на заводе, и встретятся они только в сорок седьмом, красавец-фронтовик с солидным «иконостасом» на груди и без трех пальцев на руке и двадцатилетняя вагоновожатая одесского трамвая. В пятьдесят пятом родится он, точнее, родился. Там, в другой истории.
Усмехнувшись тому, сколь быстро он стал считать эту историю своей, Крамарчук продолжил размышлять: но ведь не факт, что теперь отец вернется живым с войны, а мать — между прочим, еврейка! — переживет оккупацию. И даже если и Одессу, и Крым не сдадут. где гарантия, что она не погибнет под бомбардировкой или от руки какого-нибудь урки, которого в той истории, допустим, расстрелял на месте румынский патруль? И что это значит? Да только то, что, изменив историю, он, возможно, уничтожит самого себя. Но отчего ж тогда он еще существует? Отчего помнит о сыне и жене?
Голова ощутимо пошла кругом — размышлять о таких материях Крамарчук пока просто не был готов. Ладно. Прости, Галка, я постараюсь тебя спасти. И за то, что вспомнил о вас с Костиком только сейчас, прости, и вообще. Ну, а насчет остального? Не знаю, ох, не знаю... Помнишь, как ты мне, бывало, в шутку говорила: «Ну чего ты паришься, Юрок? Ты ж у меня подполковник, а не академик. Тебе думать устав мешает». Юмористка кареглазая. Впрочем, он ведь действительно не академик, он просто офицер двух несуществующих армий, советской и украинской. А примут ли его в Красную Армию — тот еще вопрос. Жаль, портмоне Качанов так и не отдал — можно было б хоть на ваши фотографии глянуть. Надо будет попросить. Хотя есть ли они в этой реальности, эти фото?
Глаза неожиданно защипало, и подполковник лег на бок, отвернувшись к бетонной стене. Захотелось выключить свет, но вставать было лень. Мысли о семье оказалось слишком тяжелым испытанием, и, что бы хоть как то отвлечься, Юрий попытался перечислить в уме все известные ему недостатки ранних выпусков "Т-34» и причины их частых выходов из строя, однако это не помогло, и он снова сел на койке. Потер глаза, закурил – и неожиданно для себя вдруг вспомнил, как они впервые встретились с будущей супругой…
Серебристый «Дуглас» родной американской сборки [1] снизился, делая последний круг над аэродромом, и плавно зашел на посадку. Самолет коснулся полосы строго напротив пятиметровой посадочной «Т» и парой секунд спустя уже катился по летному полю, покрытому пожухлой, выгоревшей на июльском солнце травой. Никаких особенных обозначений на дюралюминиевых бортах не было, только черная надпись «Аэрофлот» на носу да регистрационный номер Гражданского воздушного флота СССР-0275 на фюзеляже и крыльях. Пилот убавил обороты двигателей, направляя самолет прочь от одноэтажного здания аэровокзала с башенкой КДП над крышей, в сторону одному ему ведомой стоянки, возле которой застыли три черные лакированные автомашины, уже успевшие покрыться воспетой еще Пушкиным одесской пылью. Немного поодаль переминались с ноги на ногу оцепившие добрую половину летного поля вооруженные люди в фуражках с малиновыми околышами.