Кровь? Горячая! (Сборник), стр. 48

Впрочем, он никогда не мог себе этого представить. Даже когда она умерла, больше всего на свете он хотел разгадать, о чем она думала.

Он прохаживался по площадке в центре студенческого городка. Был яркий солнечный день, такой яркий, что под его лучами испарялась и таяла туманная дымка, висевшая над городком всю прошлую неделю. Казалось, под этими лучами должен растаять и другой туман, тот, что осел в его голове после нескольких недель на редкость безумных и безрезультатных ухаживаний за Рут. Но нет, перемена погоды лишь угнетала его. Солнечный свет казался слишком ярким, а все вокруг — слишком бледным.

И тут раздался визг тормозов и резкий грохот. К каменной стене около Южного проезда сбегалась толпа. Подойдя поближе, он увидел красный „форд“, который вылетел на тротуар и, врезавшись в стену, снес добрую ее треть.

Он пробрался сквозь толпу. Несколько человек склонились над женщиной, лежащей на тротуаре. Джин увидел длинные резаные раны на ее ногах, содранные вместе с кожей чулки, обломки стекла, торчащие из ее тела.

Кто-то подвинулся перед ним, и Джин увидел, что это Рут лежит на тротуаре, что это в Рут было так много крови, растекавшейся теперь огромной лужей. Кое-как он протолкался вперед. Он что-то говорил, что-то нечленораздельное, но сам не помнил себя. Неужели это он склонился над Рут и это его руки касались застывшей маски ее лица с остекленевшим взглядом; это была действительно маска, потому что затылочная часть головы отсутствовала, а грубый гранит и мрамор стены окрасились брызгами карнавальных цветов.

Держа в руках то, что было когда-то ее головой, Джин разговаривал с ней, называл ласковыми именами, целовал открытые глаза и губы, надеясь, что сможет пробудить ее своими прикосновениями. Он обнимал ее, даже когда его трясущиеся руки проваливались в сломанные ребра. И снова ласково говорил с ней, и целовал, и гладил, как будто хотел разбудить после долгой ночи, которую она провела в его объятиях.

Когда его наконец оттащили прочь, он кричал так, словно его раздирали на части. Но он не помнил этого крика. Зато он помнил — и очень ярко — свое внезапное видение: его поцелуи наконец подействовали, и взгляд Рут приобрел осмысленное выражение.

— Джин?

Это и было видением. До тех пор, пока однажды вечером не раздался ее звонок.

— Ты можешь прийти сейчас? До тех пор, пока ей снова не понадобилось услышать от него, как она красива.

— Ты мне нужен, Джин.

До тех пор, пока он не понадобился ей снова, чтобы опять пропускать сквозь пальцы густые волны ее темных волос. И чувствовать, как его пальцы проникают глубоко-глубоко в пространство, где должна быть задняя часть ее черепа. До тех пор, пока он не понадобился ей, чтобы опять говорить, что она по-прежнему жива.

— Да… Да… Здесь… Мне кажется, я чувствую. Я уверена, я чувствую.

В отчаянной попытке пробудить ее чувствительность он изо всей силы укусил ее левую грудь. Ему показалось, что его зубы вонзились в кожаный мешок. Не брызнет ни капли крови, не будет ни малейшего синяка.

— Не уходи сейчас, Джин. Я уже близка… Я почти чувствую.

Проходя мимо дверей соседок Рут, он слышал тихий плач их любовников.

Возвращаясь домой на рассвете, он решил, что отключит телефон и займется Дженни. Он приготовит для нее шикарный обед, такой, который сможет наконец насытить ее голод, даже если для этого ему понадобится готовить всю ночь. Однако он простоял в мясном отделе лавки больше часа и никак не мог ничего выбрать. Цыплята выглядели слишком бледными, бескровными, точно давно уже лежали на прилавке. „А ты ведь не станешь есть то, мертво так давно, правильно?“ Конечно, такая пища не будет иметь ни вкуса, ни цвета.

А куски говядины или свинины казались ему какими-то нереальными, ненастоящими. Слишком красные. Слишком кровавые. Он не мог поверить, что в мертвой вещи может оставаться так много цвета.

Настоящими выглядели только жирные куски. Рыхлые, дряблые — холмы и долины из жира.

Он теребил каждый кусок мяса сквозь прозрачную пластиковую упаковку. Эти куски как будто чего-то хотят от него — он понял это, видя, как меняется их цвет, когда он сквозь пластик вдавливает в них свои пальцы. И все же он не мог ни на чем остановить свой выбор в этом мясном царстве.

Когда он вернулся домой, свет в квартире был погашен. Дженни снова оставила после себя полный разгром, но он почти не винил ее за это. Однако при ее обычной полуманиакальной любви к порядку эта всевозрастающая расхлябанность не предвещала ничего хорошего.

— Дженни? — позвал он шепотом, остановившись на пороге спальни. Она не ответила, но тусклый свет, пробивавшийся из-под абажура ночника, освещал ее голову, ее мягкие светлые локоны, и лицо ее показалось ему еще более красивым теперь, когда оно стало бледнее.

Она спала так крепко. Он подумал, что у нее вряд ли будет настроение поужинать. Он увидел на ее щеках слезы, ручейками бегущие к уголкам рта.

Он тихо сбросил одежду и скользнул к ней под одеяло. Она не шевельнулась, даже когда он прижался своим холодным телом к ее наготе.

Он стал целовать ее, гладить и, поскольку она оставалась безучастной, щипать, потом кусать. Слезы лились у него из глаз, когда он гладил ее грудь, проводил рукой между ног, пытался целовать и пробудить ее любовью. Но она оставалась холодной и бесстрастной. Двигался только он сам, и слышно было лишь его неровное, прерывистое дыхание.

* * *

Джин постучал в темную дверь с зарешеченным окошком. На этот раз пришлось подождать. Он знал, что в неурочное время требуется особое приглашение.

Ее бледное лицо появилось за сеткой, темные глаза скользнули вниз, к лежащему у его ног тюку: невзрачное зеленое одеяло, мягкий белокурый локон, на котором еще дрожал отблеск света, бледная кожа с серебряным оттенком.

— Комната есть? — шепотом спросил Джин. — Комната для нее?

Рут опять посмотрела на тюк. Затем подняла глаза, пытаясь поймать его взгляд.

— Ты будешь приходить еще? Ты придешь, если я позову?

Джин плотнее запахнул куртку, пытаясь спастись от леденящего холода.

— Конечно… — сказал он наконец. — Я приду, если ты позовешь.

Дверь открылась, как всегда, без скрипа, и обитательницы темного дома перенесли через порог тяжелую ношу.

Прошло две недели, прежде чем телефон зазвонил снова. Звонившему не пришлось ждать долго: Джин был наготове и сразу же снял трубку.

— Да? — сказал он.

— Джин? — спросил голос Дженни. — Ты придешь? Ты мне нужен. Я хочу, чтобы ты пришел.

Кёрт Басьек

Исповедь

— Меня зовут Роджер, — соврал я ничтоже сумняшеся. — И я законченный алкоголик.

Говорят, исповедь — благо и успокоение для души. Но на меня это не действовало никогда. Мы сидели в подвале, в тесной комнатушке, в каком-то унылом доме в паре кварталов от Юнион-сквер. Там было человек тридцать. Все сидели за шаткими столиками на пластиковых раскладных стульях, курили одну за одной, пили кофе и выслушивали мои откровения. Среди них была пара-тройка новеньких, раньше я их не видел. Остальных я уже знал в лицо, встречал на других подобных сборищах. В комнате было не продохнуть от сигаретного дыма. Можно подумать, что никто из присутствующих никогда не читал многочисленные призывы из серии «Министерство здравоохранения предупреждает…». Вполне типичная картина для собрания Анонимных алкоголиков.

Я продолжал вдохновенно гнать. Типа того, что мои папа с мамой оба были законченные алкоголики и меня просто корчило от отвращения, когда я приходил домой и находил своих дорогих родителей — либо батюшку, либо маменьку, либо обоих на пару — лежащими чуть ли не на полу в гостиной в состоянии полного коматоза. Глядя на них, я себе говорил, что со мной ничего подобного не приключится. Но, разумеется, приключилось. После университета я устроился брокером на фондовой бирже, и на работе мной были довольны, но потом началось, началось вроде бы безобидно. С пары кружечек пива на предмет снять напряжение после тяжелого трудового дня. Потом я перешел на «отвертку» — если кто не знает, это такой коктейль, водка с апельсиновым соком, — потом на виски без содовой, а к тому времени, когда меня выгнали с работы, я уговаривал за вечер бутылку текилы, в гордом одиночестве пялясь в телевизор. После этого, разумеется, мне было просто необходимо периодически надираться в хлам, чтобы как-то забыться. Ведь эти уроды — мое начальство — поступили со мной просто по-свински. Мне и в голову не приходило, что я конкретно завяз, пока в один непрекрасный день я не пришел в себя в Хобокене, [6] поливая собственной кровью чью-то «БМВуху» и не в силах вспомнить, как я сюда попал. Это была впечатляющая история. Из тех, что никогда не оставят тебя равнодушным. Я уже столько раз пересказывал эту бодягу, что почти сам поверил в нее.