Тропами карибу, стр. 14

Меня грызло раскаяние. Но вот Крис заговорил вновь, и в его голосе звучала радость. Я оглянулась на него. Радость была неподдельной.

– Какие они красивые, – сказал он. – Удивительные жи вотные!

Он отбросил досаду, как гнилой орех, и тянулся к хорошему настроению, словно к вкусному фрукту.

В воздухе пахло дождем, павшим на сухую землю. Мы залезли в наши старые легкие, доходившие до колен малицы – нам очень полюбилась эта удобная одежда – и, как в палатках, пересидели дождь на каменных плитах.

Крис глядел – глядел на эти плиты, потом взял камень, другой и, используя их как молот и долото, нарубил каменных досок в четыре фута длиной.

– Вот был бы у нас лагерь, если б эти плиты были по ближе!

Разогретый солнцем разнолепестник, белым крапом обсыпавший голые скалы, источал медвяно – сладкий клеверный аромат. Мы заспешили домой. Несколько часов спустя, уже подходя к лагерю, мы неожиданно пережили один из тех моментов, когда природа проявляется в ее диком, «лично – безличном» аспекте.

Мы торопливо шли по горной гряде, уходя от очередного ливня. Солнце, низко висевшее над черными горами впереди, светило нам прямо в лицо. Мы оглянулись назад – успеем ли добежать до лагеря, не надевая малиц, – да так и застыли на месте. За нами, прямо-таки отдавливая нам пятки одной своей широкой, мягкой, ярко светящейся ногой, стояла радуга! Она была особенно сочна, как и все радуги в горах, видимые на темном фоне, и низкой дугой перекрывала бездну сбоку от нас. Сквозь разноцветную арку смутно виднелось мрачное грозовое небо и еще более мрачные пики гор.

Мы добежали до лагеря. Крис нырнул в палатку в тот самый момент, когда хлынул дождь. Я накинула малицу. Вода лилась с нее ручьями, пока я хватала продовольствие, примус и подавала их Крису. С мокрым лицом, смеясь, я наконец присоединилась к нему. Показать грозе язык и согреть себе постель, пока Великие стихии беснуются вокруг, – вот удовольствие, равного которому нет на свете.

Крис скатал пуховый спальный мешок и приткнул его к стенке палатки. В пятигаллоновой жестянке, укрытый от ветра, гудел примус, на нем стояла банка лимской фасоли, которую я открыла утром за завтраком. Лимская фасоль – моя любимая пища во время таких переходов: она сытна и избавляет от угрызений совести за то, что чрезмерно опустошаешь свои скудные продовольственные запасы. Еще у нас были хрустящие дольки засушенного в сыром виде лука, а на сладкое чай и грецкие орехи. Ужин вышел на славу.

После еды Крис откинулся на скатанный спальный мешок и на полном серьезе понес чепуху.

– Будь у меня пятилетний стаж, я бы запросто управлялся с оленями. Я и так уже с ними управляюсь, беда только, я вынужден ходить вдвое больше их, потому что мне нужно возвращаться в лагерь есть и спать!

На мой взгляд, в таких рассуждениях есть нечто от «шалостей с космосом». Не простое хвастовство, а его особая, выросшая в диких местах разновидность. Должно быть, в таком духе частенько бахвалились жители гор нашего старого Запада, Вы устаете от своей неприметности и тяжелой работы.

Вы жаждете ощущения силы, как глотка воды. Вы впадаете в какое-то упоение собственным благополучием и дикой силой, окружающей вас, – великой силой необжитых пространств, и пускаетесь в «шалости с космосом», дерзко возомнив, будто подчинили себе то, что подчинить нельзя. Вы бросаете вызов Великим стихиям, даже не облекая его в слова.

Напряженным и серым стал воздух над горной грядой, все ближе подступает гроза, идущая по равнинам внизу, а вы беретесь за руки, смеясь выскакиваете из укрытия в скале и бежите от нее, пока не станет страшно. Все дальше и дальше. Неприметные мышки, играющие с космическим котом. Потом со всех ног обратно к скале и юрк под нее в тот самый момент, когда сверкнет молния и по небу ревом прибоя раскатится гром.

Мгла шла теперь от черных гор навстречу северному солнцу. Было одиннадцать часов вечера, а казалось, будто семь утра, начало ясного июньского дня. Той ночью Крис загорал в постели.

В дни, когда я по частям переносила снаряжение, а Крис охотился один с кинокамерой, у меня душа была не на месте, случись с ним несчастье, его невозможно было бы найти, и я боялась за него. Поэтому легко понять, как я обрадовалась, когда однажды вечером, перевалив через последнюю горную гряду и выйдя к лагерю, я увидела далеко в тундре нечто вроде огрызка черного карандаша, – проще говоря, Криса, возвращающегося домой. Он подошел и поздоровался со мной, когда я уже успела натопить снегу и начала готовить ужин. Я обернулась (я стояла на коленях перед примусом на сложенном брезенте, чтобы не замочить ног). Он весело помахал рукой, но от меня не укрылось, что он устал. Легко ли поднять руку, когда плечи оттянуты тяжелой ношей. Как всегда, на плече у него лежала тренога с кинокамерой.

Я подавила желание броситься к нему с главным вопросом: снял ли он что-нибудь новое? Он сел перед палаткой, разулся и спросил, что у меня интересного. Я видела два стада оленей – самцов, как обычно они шли на запад.

Потом я в свою очередь осторожно спросила:

– А у тебя что-нибудь есть?

Он улыбнулся.

– Да, я снял несколько довольно удачных сюжетов. Но для этого пришлось здорово походить.

Мы стали на краю кручи, и на открывшейся карте местности он с помощью бинокля показал мне свой маршрут, лишь подтвердив мою убежденность в том, что бессмысленно было бы искать его, если б он не вернулся. Вокруг нас высились двадцать три безымянных пика хребта Брукса, одни – в черной тени, другие – залитые солнцем. Скалистые обнажения чередовались у их подножий с тундровыми долинами. Темной впадиной на горизонте обозначался проход, где будет наша следующая стоянка.

После ужина Крис рассказал мне о самой удачной съемке за день.

– Я поставил треногу и нагнулся к ручью напиться. Подымаюсь… Батюшки! Прямо на меня несется с холма стадо оленей. Я уж было решил, что они долго шли без воды и хотят пить – вот как скот в жаркий день, когда его не подпускают к воде. Совсем вылетело из головы, что вместо воды у них снег. Но до воды они не добежали, а остановились у маленьких, в фут вышиной, ив, что росли по берегу, и принялись их объедать. Только ивы их и интересовали, и олени на бросились на них, все как один. Они не задерживаются подолгу у одного куста, не объедают его дочиста, а так – листик там, листик тут, и все время идут вверх по ручью.

На первый взгляд это было более чем скромное добавление к растущему вороху сведений об оленях, которыми мы теперь располагали, но и оно кое-что значило. Незримая, но прекрасная, как изящное уравнение, открывалась нам структура взаимоотношений северных оленей с хрупкой арктической флорой.

– Похоже, олени самые совестливые едоки из всех, кому природа накрывает стол, – заключил Крис.

Мои дни были однообразны. Идти с ношей по открытой, безлесной местности, всякий раз примериваясь, куда поставить ногу, и часами видя перед собой цель, – это ли не верх однообразия? Одно утешенье, что каждый день распускаются какие-нибудь новые цветы. А однажды – никогда не забуду этого маленького чуда – я увидела в горном проходе неизвестные мне высокие, по колено, растения с бутонами, росшие в укрытии под самым гребнем скалы. Это тем более удивительно, что большинство растений здесь, на нагорье, жмется как можно ниже к земле.

Моим утешением были олени. Я все время встречала стада самцов, идущих на запад, и мне казалось, что в тундре никогда не бывает иначе. На стадо, состоящее, скажем, из двенадцати взрослых самцов, приходилось по паре годовалых оленят. Они были очень забавны. Когда стадо отдыхало, они лежали, высоко подняв головы, спокойные и статные, словно взрослые животные.

Вместе со стадами самцов все больше прибывало оленей «подросткового» возраста, и у них тоже были забавные повадки. Взрослые самцы обычно убегали от меня. При этом они всегда задерживались на мгновенье, чтобы оглянуться и бросить последний взгляд на «страшилище». Это и была их так называемая «стойка нерешительности». «Подростки» неизменно пользовались этим моментом, подбегали ко мне и, замерев на месте, пристально меня разглядывали. Очень возможно, я была первым представителем смертоносной человечьей породы, который встретился им на путях их юности. Но им никогда не удавалось полностью удовлетворить свое любопытство. Когда взрослые бросались бежать, молодые немедленно следовали за ними.