Курортная зона, стр. 33
И, словно защищая Ларисино сознание от полного помрачения, в мозгу у нее завертелась старинная веселая детская песенка, правда, с незначительными изменениями в тексте:
Встаньте, дети, встаньте в круг!
Ты мой друг, я твой друг!
Нас сожрет здоровый жук —
Прямо сразу двух!
Никогда он не ворчал,
Не кричал,
Не рычал.
Только челюстью стучал —
Громко плакать запрещал!
Покормили мы жука,
Толстяка,
…лака!
Жрет он даже мужика
И электрика!
…К чему приплелся “электрик”. Ларисино сознание не уяснило. Видимо, рифмы ради. Но зато после песенки к Ларисе пришла здравая мысль перед лицом щелкающей челюстями опасности:
“Живой не дамся. Раз уж так все вышло — у меня есть имплантат. Я знаю, как и куда надо надавить себе на кожу, чтоб в кровь сразу проникла смерть. И — “прощайте, скалистые горы”! Сдохну под неизвестным именем и не выполнив своего дела. И испугавшись какого-то жука! Вот сволочь!”
Лариса швырнула в жука зеркальцем. Зеркальце разбилось об один из рогов. С этаким медно-стеклянным звоном.
— Жрать меня будешь? Хрен с тобой! — зло сказала Лариса чудовищу. — Подавишься! Изжога замучит! Le morceau puant de merde! [20]
И потянулась ладонью к себе под грудь, куда была имплантирована смертоносная капсула.
И застыла, не в силах больше сделать ни одного движения.
Сразу по двум причинам.
Первая: никакого имплантата у Ларисы в теле больше не было. И мелась только едва ощути мая пальцем царапинка, мгновенно лишившая Ларису упования на собственное могущество и взрывоопасность. Вынули из гранаты запал, отломили у стрелы наконечник, и прошло это как-то чересчур незаметно. Только… Какое же она теперь оружие? Какая из нее носительница смерти (знание боевых мозголомных искусств не в счет)?
Но это все мелочи по сравнению со второй причиной.
Вторая причина вышла(точнее, вышли) из душевой комнаты. И хотя пришедшие выглядели как вполне респектабельные мужчины (в одном Лариса опознала князя Жупаева, в другом — барона Людвига фон Вымпеля, недавно приехавших гостей), женщину опять пронизал страх, безотчетный и бесконтрольный. Даже насильника медведя-жука Лариса так не боялась, как этих двух прилично одетых и деликатно старающихся не смотреть на ее наготу джентльменов.
Князь и барон бесстрашно подошли к жукообразному чудищу и, не церемонясь, застучали кулаками по его коряво-шипастому экзоскелету.
— Немедленно прекратите это безобразие, Ежинский! — требовал при этом князь Жупаев.
— Дер фюрст Ежински, ви есть опять нарушайль наш правиль! Это недопустимо есть нихт! Развратным похотливей — вот ви есть кто! Честь клясться мной! Nein, я есть клясться честью в том! — горячился фон Вымпель. — Незам-медлитьельно позволяйт себе вернуться в законный субстрат, доннерветтер!
— На основании параграфа три Неизменной Конвенции, — в голосе князя Жупаева зазвучал крещенский холод, — вы, господин Ежинский, обязаны немедленно, при нас как свидетелях вашего проступка принять положенный облик и проследовать за нами как нарушитель для составления отчета о вашем предосудительном поведении. В случае сопротивления..
Лариса со всевозрастающим изумлением смотрела и слушала все это. Изумление было такое, что вытеснило даже страх, а уж когда страх исчез, его место быстро заняли другие чувства:
— некоторой стыдливости (“Я же совсем голая стою перед ними! Надо хоть простыней прикрыться!”);
— праведного возмущения (“Черт вас побери, я , из-за вас всех так и не выспалась!”);
— активно эксплуатирующего память раздражения (“Они сказали — Ежинский?! Князь Ежинский?! Черт, это что-то знакомое… Ну почему я сразу не могу вспомнить, с чем для меня связана эта фамилия?! Блин, что-то с памятью моей стало…”).
И еще:
“Что все это значит?”
И совсем уж дурацкая мысль:
“А что будет, если жук, то есть князь Ежинский, окажет этим господам сопротивление?”
Но, видимо, о сопротивлении и речи быть не могло. Тем более такому грозному представителю аристократии, как барон фон Вымпель. И Лариса стала свидетельницей очередного, кажется третьего по счету за эту ночь, превращения.
Страховидный жук робко сложил лопасти-крылья и явственно задрожал. Тут же его дрожание прервал грозный окрик князя Жупаева:
— Хоть сейчас ведите себя достойно, нечестивей! Обретайте облик согласно принятым правилам! Нечего тут хитином трясти и жужжать, как виброзвонок!
— Именно! Gerade! — на двух языках поддакнул барон.
От такой суровости жук совсем сник, как-то съежился, смялся, на мгновение напомнив своим видом кусок истерзанного детскими ручонками пластилина, а потом перед Ларисой, Жупаевым и склочным бароном фон Вымпелем предстал совершенно нагой, худой и малосимпатичный мужчина, он же князь Ежинский. в котором Лариса опознала своего насильника-сладкоежку. Но в данный момент под скрещенными рапирами взглядов князя к барона этот насильник так дрожал, что Лариса почувствовала к нему даже нечто вроде сожаления. Микроскопических размеров.
Однако сожаление сожалением, а от трех мужчин, последовательно вторгшихся ночью в твою спальню, следует потребовать хотя бы объяснений. Что Лариса и не замедлила сделать, причем таким надменно-суровым тоном, какому позавидовала бы любая аристократка с портрета кисти Гейнсборо.
— Простите, сударыня! — отвесил изящный поклон князь Жупаев. — Наше с господином бароном беспрецедентное ночное вторжение имеет только одно объяснение: мы торопились на помощь.
— Именно! — отмахнул полувоенный поклон и фон Вымпель.
Ежинский только молча вздрагивал да прикрывал свой преступный срам ладошками.
Лариса наконец-таки сошла с постели. Раздвинула дверцы встроенного шкафа, сбросила к ногам простыню (джентльмены деликатно опустили очи долу а Ежинский все равно пялился, скотина такая!) и облачилась в простенькое, без намека не сексапильность (хватит! Сексом сыта по самое либидо!) полушерстяное, свободного кроя платье цвета топленого масла. В этом платьице Лариса всегда чувствовала себя спокойней, уверенней и даже интеллектуальней.
Она грациозно села на пуф у комода и остроумно поинтересовалась у джентльменов:
— Кому именно, господа, вы намеревались помочь?
Ежинский, кажется, хихикнул, а джентльмены преисполнились справедливого негодования:
— Конечно же вам, сударыня!
— Вот как!
— Es wird verstanden! Разумеется! Ми имейль догадство… verzeihen Sie [21], догадка, что в вашем жилище имеет место die Gewalt! Насилие! Это не есть достойно и правильно!
— Дело в том, сударыня, — вежливо начал князь Жупаев, — что мы все, всё наше общество, в некотором роде прекрасно знаем друг друга. Привычки, повадки, достоинства. А также и дурные наклонности! Посему мы с бароном, как избранные всем Обществом Большой Охоты блюстители нравственности, почитали своим долгом почти постоянно следить за поведением князя Ежинского…
— Ха! — Ежинский уже хохотнул в открытую.
— Ибо monsieur Ежинский всегда и во всех своих обличьях отличался дурными страстями, распущенностью нрава, неистовым сладострастием и стремлением овладеть первой же понравившейся ему женщиной! Причем совершенно не интересуясь ее желанием на этот счет!.. Monsieur Ежинский, немедленно прекратите ваш недостойный смех, иначе мы будем вынуждены применить к вам…
— Ха, применить?! К князю крови?! Да вы в своем уме, Жупаев? В поле моего герба на два беличьих хвоста больше, чем в вашем, а вы мне тут смеете нотации читать! За то, что я какую-то… безродную горничную своим семенем осчастливил! Может быть. Если мимо не кончил, потому что эта дура извивалась как уж на сковородке, вместо того чтобы с сознанием своего женского долга доставлять мужчине положенное удовольствие…
— Негодяй! — взревел, багровея лицом, фон Вымпель. — Как ви сметь говорить в такой тон! Она не есть просто горничная! Любой женщина есть аристократка и цвет общества! Я вас уничтожать, доннер веттер!