Бегство от запаха свечей, стр. 107

Обстановка на стройке напоминала преддверие ада. Мы каждый день писали суточные отчеты. Каждый день приезжал инспектор по надзору. Каждый день нужно было заново искать рабочую силу.

Раз в неделю появлялась очередная большая комиссия. Начальник снабжения прибегал теперь сам, без вызова.

Паркетчики не хотели настилать линолеум, а других специалистов не было. Калькуляция оплаты за настил одного квадратного метра получилась настолько соблазнительной, что я сказала плотникам:

– Половина перекрытий у вас уже готова. Вторую половину можно делать медленнее. Самое главное теперь – тот дом, который мы должны сдать. Разделитесь на две группы. Одна пусть продолжает делать перекрытия, а другая будет настилать линолеум. Это совсем нетрудно. Нужен только хороший метр и острый нож.

Плотники согласились и прекрасно справились. Паркетчики ушли обиженные.

Мендрас следил за тем, чтобы мы в потоке отчетов и графиков всегда хоть немного перевыполняли план.

– Нам необходим резерв времени. Вдруг в один прекрасный день рабочие устроят пьянку, что тогда? Выпить они любят, но и за стройку душой болеют. Вы знаете, один каменщик из другой организации предлагал пол-литра бригадиру наших каменщиков, чтобы тот его взял к себе. Наша стройка прославилась. Правда, никому не верится, что с женщиной вообще можно работать… Но многие хотят попробовать.

– Пан Мендрас, разве они не знают, что у нас тут сущий ад? У меня порой голова кругом идет.

– Зато заработки большие. Самые большие в тресте. Это их соблазняет. Вы же недаром здесь просиживаете столько времени. Мы следим, чтоб ни у кого даже гроша не пропало. И они это знают. Вот почему… Тока нет! – крикнул он внезапно. – Именно сегодня, черт возьми! Все время был, а тут за четыре дня до сдачи дома на тебе!

Мы принялись трезвонить во все инстанции, но тока по-прежнему не было.

Я позвонила – впервые – управляющему трестом.

– Товарищ управляющий, у нас нет тока. Вроде бы пустяк, но для нас это подлинная катастрофа. Я звонила, обещали дать ток завтра или послезавтра. Вы понимаете, что это значит для нашей стройки?

– Ладно. Попробую принять меры. Держитесь, Дубинская!

Инспектор по надзору удивился: как это я осмелилась побеспокоить управляющего?

– Он приезжает сюда каждую неделю. Я ни разу ни о чем его не просила, но теперь мне не до условностей, сил нет больше.

Полчаса спустя зажглась контрольная лампочка рядом с подъемником. Аварию ликвидировали.

Я так привыкла без конца подсчитывать, замерять, сверять, что даже дома, вставая с постели, принимая ванну, одеваясь, постоянно думала о делах стройки. До сдачи объекта оставалось два дня.

Пришли будущие жильцы. Они робко заглядывали в вымытые окна, тихо переговаривались. В дом никто не входил.

Двадцать девятого мы решили работать до последнего. Первыми, часов в восемь вечера, ушли штукатуры. Потом водопроводчики. Наконец остались только маляры и уборщицы.

Уже рассветало, когда все было готово. Я боялась лечь, чтобы не проспать, и занялась составлением актов приемки электрической и газовой проводок, проверки дымоходов.

Приемка прошла благополучно. Кончили к середине дня. Представителю «Архимеда» вручили ключи от квартир. Список недоделок был краток и касался внешних отделочных работ.

В тот день я решила больше ничем не заниматься. Когда я уходила домой, в дом уже въезжали жильцы.

На состоявшемся в этот же день торжественном первомайском вечере меня назвали в числе лучших начальников строек, вручили диплом и денежную премию. Я с огромным удовлетворением наблюдала, как наши люди, работавшие в последнее время не щадя живота, один за другим подходили к столу президиума. Многие из них получили дипломы и премии, а четверо – звание ударников.

Бабушкин характер смягчился. Она уже не ворчала и не ругала все и вся, как бывало прежде. То, что я в срок закончила стройку, она приняла, как нечто само собой разумеющееся.

Пани Дзюня устроилась на работу. Рядом с домом, на швейной фабрике.

– Во-первых, это очень близко. Бабушка дома, значит, хозяйничать есть кому. Поработаю до пенсии, может, удастся даже скопить немного деньжат.

Пан Пенкальский выполнил обещание и принес мне список документов, нужных для поступления в вечернее инженерное училище.

– Я подхожу по всем статьям. Диплом техника у меня есть, строительная практика тоже. Честное слово – подам заявление!

– Правильно. Я знал, что вы так сделаете. Потому и пришел.

Бабушка одобрила мое решение.

– Очень хорошо! Где сказано, что девушка не может быть инженером? Учись, лучше занятия и не придумаешь!

Я приготовила нужные документы, заверила копии у нотариуса и пошла в отдел кадров за направлением.

– Увы, ничего не выйдет. Вы опоздали, наш лимит исчерпан.

– Лимит? О чем вы говорите? Ведь я хочу всего-навсего поступить учиться.

– Я дал уже десять направлений, больше не могу. Если все начальники строек пойдут учиться, то кто же будет работать?

– А можно узнать, чье это распоряжение?

– Начальника отдела кадров.

Я обратилась к главному инженеру, но тот отказался помочь мне под тем предлогом, что отдел кадров подчиняется только управляющему. Но именно туда мне обращаться не хотелось.

Я написала заявление в партбюро. Хочу, мол, учиться, а отдел кадров не дает мне направления.

На третий день я получила направление. С порядковым номером «одиннадцать».

Документы поданы, кости брошены. Опять предстояло начать всю «карусель» сначала. Вступительные экзамены, а потом в течение трех с лишним лет – ни одного свободного вечера, ни одного выходного дня. Но ничего. В этом тоже есть своя прелесть.

Мама переехала к Стефану. Случайно или умышленно – она забрала свои вещи, когда ни меня, ни бабушки не было дома.

Когда я вернулась с работы, бабушка уже поджидала меня.

– Я нарочно ничего не убирала. Посмотри, как твоя милая мамочка уехала от нас. Словно из гостиницы.

Действительно. Шкафы распахнуты, нет кое-какой мебели. Ковер из маминой комнаты тоже исчез. Светлые прямоугольники на стене напоминают о висевших там картинах.

– После приезда она была здесь всего один раз. Я ей при случае скажу, как это называется, – возмущалась бабушка. – Встретила пани Дзюню и попросила прийти помочь ей. Ты же знаешь Дзюню – она, конечно, пошла, наработалась как вол, а мама твоя говорит: «Спасибо. У них вам все равно нечего делать, приходите ко мне постоянно».

– Неужели мама хочет, чтобы пани Дзюня работала у нее даром?

– Это на нее похоже. Ей кажется, что весь мир должен быть к ее услугам. Она всегда думала только о себе. Я потребовала, чтобы она давала мне по пятьсот злотых в месяц. Детей ей кормить не надо, не обеднеет. Говорят, ты дала ей денег на пай в ателье. Тем более эти пятьсот злотых с нее причитаются.

– Бабушка, зачем тебе это нужно? Оставь.

– Нет уж, извини. В твои дела я не вмешиваюсь, но тут позволь мне действовать так, как я хочу, иначе у меня от злости печенка лопнет.

Мы теперь постоянно не досчитывались разных мелочей, и всякий раз оказывалось, что их увезла мама. Ничего не поделаешь.

Я снова начала заниматься. Три раза в неделю ездила после работы к пану Пенкальскому. Вступительные экзамены начинались в первых числах августа. Оставалось неполных два месяца.

Пан Пенкальский ждал меня всегда в своей комнате, похожей на монашескую келью. Дорога туда вела через огромный, невероятно запущенный сад, сплошь заросший крапивой.

Мы садились за стол, на котором уже заранее были приготовлены нужные задачники и учебники, и принимались за работу. Начали мы с аналитической геометрии.

– Возможно, ее и спрашивать не будут, но лучше быть готовой. Потом, на первом курсе, вам все равно придется ее изучать, так что ваши знания пригодятся.

– Если я сдам и поступлю.

– Вы несомненно сдадите и несомненно поступите. Хотите пари?