Левиафан, стр. 20

Фандорин-сан подождал немножко и спросил: «То есть вы всесторонне изучили отпечатки подошв под окном и пришли к заключению, что человек именно прыгнул вниз, а не лез на подоконник?»

На это комиссар ничего не ответил, но посмотрел на русского довольно сердито.

Тут Стамп-сан произнесла реплику, которая придала разговору новый, еще более острый оборот.

«Один преступник, два преступника – я все равно не понимаю главного: зачем вообще все это понадобилось? – сказала она. – Ясно, что не из-за Шивы. Так из-за чего? Не из-за платка же, в самом деле, какой бы он ни был замечательный и легендарный!»

Фандорин-сан произнес очень буднично, как нечто само собой разумеющееся: «Разумеется, мадемуазель, именно из-за платка. Шива вообще был взят для отвода глаз и сразу же, у ближайшего моста, выброшен в Сену за ненадобностью».

Комиссар заметил: «Для русских бояр полмиллиона франков, может, и пустяк, но большинство людей считают иначе. Два килограмма чистого золота, ничего себе „за ненадобностью“! Что-то вас совсем занесло, господин дипломат».

Фандорин-сан: «Бросьте, комиссар, что такое полмиллиона франков по сравнению с сокровищем Багдассара?»

«Господа, хватит спорить! – капризно воскликнула ненавистная мадам Клебер. – Меня чуть не убили, а вы заладили снова про то же самое. Пока вы, комиссар, копаетесь в старом преступлении, у вас чуть не произошло новое!»

Эта женщина просто не выносит, когда в центре внимания не она. После вчерашнего я стараюсь поменьше на нее смотреть – уж очень тянет ткнуть средним пальцем в голубую жилку, что пульсирует на ее белой шее. Одного тычка было бы вполне достаточно, чтобы этой гадины не стало. Но это, конечно, из области злых мыслей, которые волевой человек должен от себя гнать. Вот выплеснул злые мысли в дневник, и ненависти немного поубавилось.

Комиссар поставил мадам Клебер на место. «Помолчите-ка, сударыня, – строго сказал он. – Послушаем, что там еще придумал господин дипломат».

Фандорин-сан: «Вся эта история может иметь смысл лишь в том случае, если похищенный платок чем-то особенно ценен. Это раз. По словам профессора, стоимость самого платка не так уж велика, стало быть, дело не в куске шелка, а в том, с чем он связан. Это два. Как нам известно, платок связан с предсмертной волей раджи Багдассара, последнего владельца брахмапурских сокровищ. Это три. Скажите, профессор, был ли раджа ревностным слугой Пророка?»

Свитчайлд-сэнсэй (подумав): «Не могу сказать точно… Мечетей он не строил. Аллаха в моем присутствии не поминал. Раджа любил одеваться по-европейски, курил кубинские сигары, читал французские романы… Ах да, за обедом он пил коньяк! Значит, не воспринимал религиозные запреты чересчур серьезно».

Фавдорин-сан: «Тогда вот вам четыре: не слишком набожный Багдассар передает сыну в качестве последнего дара не что-нибудь, а Коран, причем зачем-то завернутый в платок. Предполагаю, что именно платок являлся главной частью этого послания. Коран же прилагался для виду… Или, возможно, среди пометок на полях, сделанных рукой Багдассара, содержались инструкции, как найти сокровище с помощью платка».

Свитчайлд-сэнсэй: «Почему же непременно при помощи платка? Раджа мог бы изложить свою тайну там же, в маргиналиях!»

Фандорин-сан: «Мог, но он этого не сделал. Почему? Отсылаю вас к своему аргументу номер один: если бы платок не обладал совершенно исключительной ценностью, из-за него вряд ли убили бы десять человек. Платок – это ключ к 500 миллионам рублей, или, если угодно, к 50 миллионам фунтов, что примерно одно и то же. По-моему, в истории человечества еще не бывало клада таких размеров. Кстати, должен вас предупредить, комиссар, что, если вы не ошибаетесь и убийца, действительно, находится на „Левиафане“, возможны новые жертвы. И чем ближе вы будете подбираться к цели, тем они возможней. Слишком уж велика ставка, и слишком дорогой ценой заплачено за ключ к тайне».

После этих слов воцарилось мертвое молчание. Логика Фандорина-сан казалась неопровержимой, и, я уверен, у многих мороз пробежал по коже. Кроме одного человека.

Первым пришел в себя комиссар. Он сказал с нервным смешком: «Ну и воображение у вас, мсье Фандорин. Но что касается опасности, тут вы правы. Только вы-то, господа, можете не трястись. Опасность угрожает одному старине Гошу, и он это отлично знает. Такая уж у меня профессия. Но голыми руками меня не возьмешь!» И он обвел грозным взглядом каждого из нас, словно вызывая на единоборство.

Смешной старый толстяк. Из всех присутствующих он справился бы один на один разве что с беременной мадам Клебер. В моем мозгу возникла соблазнительная картина: раскрасневшийся комиссар повалил юную ведьму на пол и душит ее своими волосатыми пальцами-сосисками, а мадам Клебер издыхает, выпучив глаза и высунув свой гнусный язык.

«Darling, I am scared!» [10] – тоненьким голосом пропищала докторша, обращаясь к своему супругу. Он успокаивающе погладил ее по плечу.

Интересный вопрос задал красноволосый и уродливый М.-С. – сан (слишком длинная фамилия, чтобы писать ее полностью): «Профессор, опишите платок поподробней. Ну, птица с дыркой вместо глаза, ну треугольник. Есть ли в платке еще что-нибудь примечательное?»

Надо сказать, что этот странный господин участвует в общей беседе почти так же редко, как я. А если и скажет что-то, то, подобно автору этих строк, обязательно не к месту. Тем примечательней внезапная уместность его вопроса.

Свитчайлд-сэнсэй: «Насколько я номню, кроме дырки и уникальной формы ничего особенного в платке нет. Он размером с большой веер, но при этом его можно легко спрятать в наперсток. В Брахмапуре такая сверхтонкая ткань не редкость».

«Значит, ключ в глазе птицы и треугольной форме», – с восхитительной уверенностью подытожил Фандорин-сан.

Воистину он был великолепен.

Чем больше я размышляю о его триумфе и вообще всей этой истории, тем сильнее недостойное желание продемонстрировать им всем, что и Гинтаро Аоно кое-чего стоит. Мне тоже есть чем их удивить. К примеру, я мог бы рассказать комиссару Гошу нечто любопытное о вчерашнем инциденте с чернокожим дикарем. Между прочим, мудрый Фандорин-сан признался, что в этом вопросе ему еще не все ясно. Ему неясно, а «дикий японец» вдруг хлоп, и отгадает загадку. Интересно может получиться, а?

Вчера, выбитый из колеи оскорблением, я на время утратил трезвость мысли. Потом, успокоившись, стал сопоставлять, прикидывать и в голове у меня выстроилась целая логическая схема, которую я и намерен подкинуть полицейскому. Пусть уж дальше соображает сам. А скажу я комиссару следующее.

Сначала напомню о грубости, которую мадам Клебер произнесла в мой адрес. Это было крайне оскорбительное замечание, к тому же сделанное публично. И сделано оно было именно в тот момент, когда я хотел сказать о своих наблюдениях. Уже не намеревалась ли мадам Клебер заткнуть мне рот? Разве не подозрительно, господин комиссар?

Идем дальше. Зачем она притворяется слабой, хотя сама здорова, как борец сумо? Вы скажете, ерунда, мелочь. А я вам скажу на это, господин сыщик, что человек, который постоянно прикидывается, непременно что-то скрывает.

Взять хотя бы меня.(Ха-ха. Этого, конечно, я говорить не буду.)

Потом обращу внимание комиссара на то, что у европейских женщин очень тонкая, белая кожа. Почему же мощные пальцы негра не оставили на ней ни малейшего отпечатка? Не странно ли?

И, наконец, когда комиссар решит, что мне нечего предъявить кроме досужих предположений мстительного азиатского ума, я сообщу главное, от чего господин сыщик моментально встрепенется.

«Мсье Гош, – скажу я с вежливой улыбкой, – я не обладаю вашим блестящим умом и не пытаюсь вмешиваться в ход расследования (где уж мне, невежде?), но считаю своим долгом обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство. Вы сами говорите, что убийца с улицы Гренель находится среди нас. Мсье Фандорин изложил убедительную версию того, как были умерщвлены слуги лорда Литтлби. Прививка от холеры – это превосходная уловка. Значит, убийца умеет обходиться со шприцем. А что если в особняк на рю де Гренель пришел не мужчина-врач, а женщина, медицинская сестра? Она ведь вызвала бы еще меньше опасений, чем мужчина, не правда ли? Вы со мной догласны? Тогда советую вам как-нибудь ненароком взглянуть на руки мадам Клебер, когда она сидит, задумчиво подперев свою змеиную головку, и широкий рукав сползает до самого локтя. На внутреннем сгибе вы увидите едва заметные точечки, как увидел их я. Это следы уколов, господин комиссар. Спросите доктора Труффо, делает ли он мадам Клебер какие-нибудь инъекции, и почтенный медик ответит вам то же, что он сказал сегодня мне: нет, не делает, ибо вообще является принципиальным противником внутривенного введения лекарств. А дальше сложите два и два, о мудрый Гош-сэнсэй, и вам будет над чем поломать свою седую голову». Вот как я скажу комиссару, и он возьмет мадам Клебер в оборот.

вернуться

10

Милый, мне страшно! (англ.)